Двадцать два несчастья. Том 6 - Данияр Саматович Сугралинов

на какие-то лекции в отрыве от собственных исследований, на мой взгляд, чистая профанация. Сидеть на лекциях он должен был, когда получал высшее образование. А в аспирантуре каждый исследователь уже имеет право на индивидуальную программу, нельзя всех стричь под одну гребенку.

Я, видимо, разгорячился, оседлал любимого конька и разразился речью:

— Ну посудите сами: филолог, который работает с рукописями, или историк-архивист — им, конечно, хорошо сидеть в Москве и пользоваться тамошним ресурсным потенциалом, библиотеками, фондами. Но геолог, который изучает литосферные плиты где-нибудь в Красноярском крае, — как он, сидя в московском кабинете, сможет полноценно вести исследование? Или палеозоолог? Только теоретически, а это уже не наука, а имитация. И с медициной ровно то же самое. Вот это требование Министерства образования, что медик должен или сидеть очно в аспирантуре, или работать в НИИ, и только тогда его клинические данные засчитываются как материал для диссертации, по-моему, прямая попытка дискредитировать прикладную науку. Потому что настоящую диссертацию по нейрохирургии или, скажем, по гнойной хирургии может написать только практикующий врач, у которого опыт нарабатывается на реальных пациентах, ежедневно, а не на кафедральных семинарах. Я, разумеется, не беру историю медицины или экономику здравоохранения — там другая специфика. Но в прикладных направлениях иначе нельзя.

Венера слушала не перебивая, и я, поймав волну, перешел к главному:

— Поэтому я приду к своему научному руководителю и буду отстаивать формат: в Москву не чаще двух–трех раз в год, ненадолго, для отчетов и консультаций. А все основное время буду работать здесь. Я хочу на базе санатория организовать полноценную исследовательскую площадку и, более того, привлечь еще нескольких ученых по смежным направлениям. Насколько я знаю, на базе санатория можно зарегистрировать так называемый научный стационар — это дает налоговые льготы и официальный статус для публикаций. Так что я все это рассматриваю вполне серьезно.

После того как я выдал такую яростную лекцию, у Венеры глаза стали огромные, как блюдца.

— Только, Венера Эдуардовна, я очень рассчитываю, что дальше нас с вами эта информация пока никуда не уйдет. Во всяком случае, до того времени, как я все это дело оформлю и запущу.

— Конечно, конечно, — сказала она, приложив руки к груди. — Я могила.

Я кивнул, соглашаясь с ее позицией. Венера немного помолчала, а потом несмело сказала:

— А как это касается меня? Вам же нужен стартовый капитал…

— Венера Эдуардовна, я вот думаю, что вы через совсем небольшое время вполне можете переселиться туда, в санаторий. Конечно, после того как мы там хотя бы какой-то начальный ремонт сделаем. И будете жить и работать прямо на месте. Зарплату я вам поставлю достойную вашей квалификации, плюс можно будет набрать каких-то подработок там же — как раз для того, чтобы за год–полтора накопить на первоначальный взнос и взять, например, ту же арктическую ипотеку.

— Зачем мне арктическая ипотека? — охнула Венера.

— Ну, потому что ставка там — два процента годовых, — пояснил я. — Вы берете квартиру где-нибудь в районах Крайнего Севера или Дальнего Востока, а потом меняете ее на жилье в тех же Морках или в Йошкар-Оле. Я думаю, переселенцев с Крайнего Севера и обратно очень много, рынок обмена там живой. Это я, конечно, набросал первый попавшийся вариант на коленке, возможны и другие. Но, как бы там ни было, у вас появится реальная возможность переосмыслить свою жизнь и сделать шаг в новую. В такую, в какую захотите именно вы. Потому что вы, Венера Эдуардовна, молодая, красивая, умная девушка, и вам пора уже начинать думать о том, чтобы строить свою личную жизнь. О семье, о детях, о муже — обо всем том, до чего раньше просто руки не доходили.

Венера посмотрела на меня каким-то странным взглядом, а я не обратил внимания и продолжил:

— Даже если что-то из этого и не сложится — ну, бывает, — то хотя бы пожить для себя. Чтобы вы могли спокойно поехать в отпуск на море или махнуть в Петербург и побродить по Эрмитажу, или пойти вечером в театр. При нашей с вами работе, при постоянном контакте с чужой болью — это не роскошь и не баловство, а гигиена. — Я усмехнулся: — Да, в принципе, сейчас у всех людей стресс: новости включи — стресс, на улицу выйди — стресс. А у нас с вами еще и профессиональный сверху. Поэтому мозгу нужна регулярная перезагрузка, иначе он начинает защищаться единственным способом, который ему доступен — выключает эмпатию. А врач без эмпатии — это уже не врач, а функция. Конвейер. Вон, есть серьезные исследования: хроническая социальная изоляция по влиянию на здоровье сопоставима с выкуриванием пятнадцати сигарет в день. Причем это никакая не метафора, а реальная статистика смертности. Так что театры, филармонии, поездки на море — это, считайте, ментальная профилактика. Кому что нравится, но в жизни любого человека это должно присутствовать обязательно. И у вас в том числе.

Венера слушала меня завороженно, затем кивнула и сказала:

— Да, я все поняла. Спасибо вам, Сергей Николаевич. — На ее глазах блеснули слезы. — Спасибо вам хотя бы за то, что вы подумали о моей жизни. Сколько себя помню, никому до меня дела не было, даже родителям.

— Ну ничего, Венера Эдуардовна. Не надо больше кивать на родителей. Сейчас вы уже взрослый, состоявшийся человек, и теперь все только в ваших руках. Вы посмотрите, пожалуйста, на Райку и осознайте, что можете пойти либо по ее пути, либо по-своему — это уж как вы сами решите.

Венера посмотрела на меня серьезным, глубоким взглядом и задумчиво кивнула.

Про то, что Тимофей водит баб в дом в ее отсутствие, я не сказал.

***

Когда я вернулся домой, было еще рано, и я первым делом засыпал корма Валере.

Пивасик сидел, нахохлившись, и скептически смотрел на меня. После того как клетки у него не стало, он облюбовал на кухне старую этажерку и, можно сказать, свил себе там гнездо. С этой целью он утащил мой носок — тот самый, который они с Валерой когда-то экспроприировали — и с помощью этого трофея, а также старого полотенца, бумажных салфеток и засохших очисток от картошки