Оревуар, Париж! - Алексей Хренов

Их провели ещё дальше — по коридору, мимо портретов, мимо каких-то занятых офицеров и в итоге остановили у широкой лестницы, где было прохладно и пахло воском для паркета.

— Ждите тут! — обречённо сказал их лейтенант и исчез за дверью.

Минут через десять из-за двери появился капитан от авиации и сопровождающий их лейтенант.

— Все заняты! — капитан достал из коробочки крестик с красной лентой и, стараясь сохранить остатки торжественности, произнёс:

— За проявленное мужество… за предотвращение…

— Не спи! — прошипела Жизель, пнув зевающего Лёху ботинком.

В этот момент из-за двери служебного коридора выползла уборщица с ведром и шваброй. Она остановилась, окинула взглядом пыльных лётчиков с красными ленточками и громыхнула ведром.

Капитан приколол крестик к комбинезону Жизель.

— Поздравляю, мадемуазель! Вы Кавалер ордена Почётного легиона.

— Ноги вытирать надо перед входом! — управитель ведра и тряпки совершенно не разделяла торжественности момента.

Уборщица протиснулась между офицерами, махнула ведром и пригрозила почему-то мокрой тряпкой Коксу.

— Простите, мадам, ничего личного, — автоматически ответил Лёха.

Капитан, спеша, приколол маленький крестик на красной ленте и Лёхе.

— А чего такой маленький? — удивился Лёха, чем ввёл в полный ступор и капитана, и лейтенанта. — Я думал, дадут побольше.

И они, кавалеры Почётного легиона, остались стоять у лестницы, где только что прошла уборка, с ощущением, что Франция в мае сорокового вручает ордена примерно так же, как держит фронт — на бегу, с грохотом и слегка наискосок.

Потом был фуршет. Точнее — фуршетик. А ещё точнее, их отвели в буфет, и лейтенант жестом показал на разложенные микроскопические бутербродики: мол, угощайтесь!

Голодные Лёха с Жизель ударили по канапе слаженно и сосредоточенно. Пара генералов тревожно наблюдала, как с подносов исчезает стратегический запас бутербродов.

— Это на всех! — лейтенант озабоченно попытался остановить разграбление буфета.

— Мы и есть эти «все», — спокойно отбил атаку Лёха, запихивая в рот ещё одно французское недоразумение.

Позже их довезли до военной гостиницы. Портье долго и с подозрением изучал их лица.

— У нас было награждение, — отрезала Жизель и ткнула в крестик на груди Лёхи.

— Вам разные комнаты? — наконец портье выразил словами свою нерешительность.

Лёха заржал, Жизель покраснела и схватила со стойки ключ. Портье подумал несколько мгновений, проводил фигуру мадемуазель взглядом и выложил на стойку ещё один ключ.

— Может быть оно того и не стоит, — помимо всего портье оказался склонен к философии.

Вода в кране оказалась горячей — почти чудо для мая сорокового. Лёха стоял под душем, смывая гарь и сегодняшний день.

— Париж, — пел он, натираясь мочалкой. — Красивый, наверное, город. Жалко темно и Эйфеля не видно.

Наш герой рухнул на кровать и мгновенно уснул.

Ночью ему снилось, что кто-то шепчет на ухо:

— Нахал… самоуверенный варвар… скотовод проклятый… ходячее происшествие…

— Это сон, — пробормотал он.

— Конечно, сон, — ответил «сон» знакомым шёпотом и нахально проник под его одеяло.

01 июня 1940 года. Гостиница при военном министерстве, центр Парижа, Франция.

Утром в военной гостинице кормили так, словно повар заранее знал, что благодарности от вояк не последует.

Кофе был жидкий, но горячий — и этим гордился.

Зато багет — настоящим, свежим и хрустящим, без иллюзий и без попыток заместиться чем-нибудь попроще.

Крошечный кусочек масла лежал на блюдце с большим достоинством.

— Сразу видно, повара тоже люди и у них тоже есть дети, — посмеялся Лёха, пытаясь совместить багет и масло, которое видимо являлось частью государственного резерва и его выдавалось почти по описи.

Джем стоял в общей здоровенной банке, к которой Жизель подошла с выражением лёгкого недоверия. Лёха не стал привередничать и залез туда столовой ложкой, заставив её вознести глаза к потолку и осуждающе покачать головой.

Тонкий ломтик ветчины, прозрачный до философии, больше напоминал родственника туалетной бумаги, чем продукт животного происхождения.

Жизель ела спокойно, аккуратно, и даже красиво с выражением исключительно довольной кошки, которая даже не подозревает, куда подевалась сметана со стола.

Ночью, разумеется, по её версии, ничего не происходило.

Лёха посмотрел на неё поверх газеты и вспомнил, как «сон» осторожно пытался пробраться к нему под одеяло, будто искал тёплое убежище от мировых катастроф. Он решил не портить комедию. Пусть такой прекрасный спектакль продолжается, решил наш герой.

— Ну то? Посмотрим разочек вид на звёзды из моего номера или сразу рванем на аэродром? — сказал он улыбаясь, будто обсуждал стратегическую операцию.

Жизель аккуратно допила кофе, поставила чашку и подняла на него свои тёмные глаза.

— Разумеется на аэродром, — ответила она тщательно выговаривая слова. — Мы же приличные люди.

Лёхино предложение минут сорок-пятьдесят прогуляться пешком до Северного вокзала, она отвергла и теперь наш товарищ ориентировался на местности вместе с картой парижского метро.

Цветные линии пересекались, прерывались, всплывали, раздваивались и снова сходились. Названия станций звучали как заклинания. Он прищурился, наклонил голову, повернул карту, потом ещё раз прищурился.

— Значит, если мы здесь… — пробормотал он, водя пальцем по бумажке. — То вот эта синяя должна… нет, подожди. Это же фиолетовая. Или она тоже синяя?

Жизель стояла в стороне, заинтересованно разглядывая Лёху.

— Это очевидно, — сказала она наконец, смеясь. — Ты австралиец.

— Почему сразу австралиец?

— Потому что у вас в пампасах нет метро! Сейчас ты разглядываешь карту вверх ногами.

— У нас нет пампасов!

Поезд загудел где-то в тоннеле. Жизель тяжело вздохнула, шагнула к нему, взяла за руку и потянула его к нужной платформе.

— Я почти разобрался.

— Конечно, — сказала она. — Ещё неделя, и ты бы, возможно, даже уехал в правильную сторону. Ты кстати не дальтоник? — повергла она его в шок.

И повела его дальше, не отпуская руку, чтобы не потерялся в цветах и направлениях столицы.

Пригородный поезд до Ле Бурже — не роскошный экспресс. Вагоны третьего класса. Деревянные сиденья. Скрип при каждом толчке. Копоть на окнах, которую бессмысленно было стирать — она возвращалась через пять минут.

Они устроились у окна. Жизель смотрела наружу с видом человека, который занят исключительно ландшафтом. Лёха смотрел на неё и думал, что эта война — странная штука. Одни отступают к морю, другие делают вид, что ничего не случилось.

По времени процесс занял около тридцати минут. Париж постепенно редел,