Криминалист 6 - Алим Онербекович Тыналин

темного дерева, кожаное кресло, два гостевых стула с бархатной обивкой, на стене одно полотно, тоже абстрактное, красно-черное, без подписи. На столе хрустальная пепельница с погашенной сигарой, серебряная рамка с фотографией женщины и собаки, стопка каталогов.

Шоу сел за стол, я на стул напротив. Он откинулся в кресле, скрестил ноги, положил руки на подлокотники.

Поза открытая и расслабленная. Человек, привыкший к переговорам, к визитам инспекторов, налоговиков и страховых агентов. Визит агента ФБР это просто еще одна проблема, решаемая улыбкой и документами.

— Мне звонили из вашего нью-йоркского отделения, — сказал Шоу. — По заявлению мистера Коула из Бостона. Должен сказать, я удивлен. Натан наш многолетний клиент, мы всегда прекрасно работали.

— Мистер Коул утверждает, что два полотна, приобретенные у вашей галереи и подписанные именем Виктора Рейна, не принадлежат кисти Рейна. Независимый оценщик подтвердил это.

Шоу поднял брови, аккуратно, на полдюйма, ровно столько, сколько надо, чтобы выразить удивление и пренебрежение одновременно.

— Какой оценщик?

— Гарольд Финч. Бостон. Тридцать лет практики.

— Финч. — Шоу произнес имя так, как произносят имя конкурента, уважаемого, но не любимого. — Финч хороший специалист по импрессионистам. Но вот абстракция не совсем его территория. Тем не менее, если у Натана возникли сомнения, я готов помочь разобраться.

— Мне нужны документы на продажу обоих полотен. Счета-фактуры, расписки о получении оплаты, сертификаты подлинности, если выдавались.

— Разумеется.

Шоу встал, открыл шкаф за столом, темного дерева, с латунным ключом, и достал картонную папку, плоскую, аккуратную, с наклейкой «Коул Н., Бостон, 1970». Внутри четыре листа.

Счет-фактура номер один: «Композиция номер семнадцать, В. Рейн, 1968, масло на холсте, 48 × 36 дюймов. Цена: $9,000.» Дата продажи март 1970. Печать галереи, подпись Шоу.

Счет-фактура номер два: «Черное поле, III, В. Рейн, 1969, масло на холсте, 52 × 40 дюймов. Цена: $10,000.» Дата продажи июнь 1970. Печать, подпись.

И две расписки. Каждая на четверть листа, от руки, на простой белой бумаге: «Получено от галереи „Шоу Контемпорари“ за полотно. Подпись: В. Рейн.» Подпись энергичная, размашистая, с характерным хвостом буквы «Р» и завитком на конце «н».

Я посмотрел на расписки. Две подписи, суммы, полотна. Подписи убедительные, ровные, уверенные, от человека, привыкшего расписываться. Сверить с подлинными расписками или подписями Рейна на холстах это работа для Чена и сравнительного микроскопа «Лейтц».

— Могу я взять копии? — спросил я.

— Конечно. Линда сделает на аппарате. — Шоу вышел, передал папку ассистентке. Он настолько уверен в себе, что даже не потребовал ордер. Вскоре вернулся. — Агент Митчелл, должен сказать, что Виктор Рейн передал мне эксклюзивное право на продажу своих работ в шестьдесят девятом году. Это было устное соглашение, но подтвержденное перепиской. Каждое полотно я получал от него лично, в студии на Гранд-стрит. Каждое с подписью на холсте и распиской в получении оплаты. Сертификаты подлинности не выдавались, у Виктора так не принято, он считал, что достаточно подписи на холсте.

— Сколько полотен вы продали от имени Рейна за последние три года?

— Около тридцати-тридцати пяти. Точное число есть в бухгалтерии, могу предоставить по запросу.

Около тридцати-тридцати пяти. Заниженное число, насколько я помню по плану расследования, через бухгалтерию прошло свыше сорока.

Шоу занизил осторожно, на четверть, не настолько, чтобы ложь бросалась в глаза, но достаточно, чтобы уменьшить масштаб при первом разговоре.

Линда принесла копии, четыре листа, свежие, теплые от ксерокопировального аппарата «Ксерокс 914», громоздкой машины, занимающей полкабинета в подсобке. Я взял их и убрал в портфель.

— Спасибо, мистер Шоу. Еще один вопрос, чистая формальность. Вы общались с Рейном незадолго до его смерти?

Шоу вернулся в кресло. Сел, скрестил ноги, поправил манжету рубашки. Ни одного лишнего движения, каждый жест отмерен, как мазок на дорогом полотне.

— Виделись в начале сентября, в студии. Обсуждали новую серию работ, Виктор писал что-то масштабное, показал два незаконченных холста. Выглядел усталым, но упорно работал. Потом, за неделю до… до случившегося, позвонил и сказал, что хочет обсудить будущее нашего сотрудничества. Договорились встретиться в конце месяца. Не успели.

Голос ровный, с правильной дозой сожаления, не слишком много, не слишком мало. Достаточно, чтобы выглядеть тронутым, но не убитым горем. Профессиональное сожаление, рассчитанное на аудиторию.

Я встал и застегнул портфель. Пожал Шоу руку, отметил, что рукопожатие у него крепкое, сухое и уверенное. Ладонь гладкая, без мозолей, без единой шероховатости.

— Благодарю за сотрудничество, мистер Шоу.

— Всегда рад помочь ФБР. — Улыбка, ровная и дежурная, так улыбаются швейцары в дорогих отелях, официанты в ресторанах на Парк-авеню, люди, сделавшие вежливость частью профессии.

Шоу проводил меня обратно в зал. За стойкой сидела Линда, снова склонившаяся над каталогом, снова с вежливой улыбкой. Джазовая музыка лилась из динамиков, все тот же «Билл Эванс», негромкий и мягкий, как обивка стульев.

Я шел к двери, через весь зал, мимо полотен, направленных светильников, белых стен и светлого паркета. На полпути остановился.

Справа от двери, на стене, отдельно от остальных, висело полотно. Крупное, около четырех на три фута.

Темно-синий фон, почти черный, с прорывами красного и золотого, как закат, увиденный со дна колодца. Густые слои краски, положенные не мастихином, а широкой кистью, каждый мазок виден, каждый слой просвечивает через следующий, создавая глубину, от которой трудно оторвать глаза. Подпись внизу справа, белой краской: «V. Rein 72».

Я остановился перед ним. Не потому что разбираюсь в живописи.

Остановился потому, что картина не отпускала. Что-то в ней, но не цвет, не форма, а тяжесть, плотность, энергия вещества, нанесенного на холст рукой, приковывало взгляд, словно тяжелый музыкальный аккорд, зависший в воздухе после того, как пианист убрал руки с клавиш.

Шоу стоял в двух шагах позади, держа руки в карманах.

— Это Рейн? — спросил я.

— Да. Одна из последних работ. Октябрь семьдесят первого.

Я смотрел на полотно. Долго, секунд десять, может, пятнадцать. Красный прорыв через синее, как рана, как закат, как огонь за окном в ночном городе.

— Красивая, — сказал я.

Ничего больше. Повернулся и вышел.

На Мэдисон-авеню светило октябрьское солнце, желтые листья скопились в водосточных решетках, мимо ездили машины и сновали пешеходы. Я поймал такси, желтый «Чекер», тяжелый, просторный, с кожаным задним сиденьем, и поехал на Пенн-стейшн. Поезд в Вашингтон через сорок минут.

Шоу совсем не нервничал во время встречи. Но это пока. Он думает, что ФБР расследует мошенничество, жалобу бостонского коллекционера, насчет двух подделок и потерянных девятнадцати тысяч