Криминалист 6 - Алим Онербекович Тыналин

Вот только хозяин мертв. А студия выглядит так, как будто он вышел за хлебом и вернется через десять минут.

У двери я обернулся. Посмотрел на мольберт с чистым холстом. Загрунтованный, натянутый, ждущий первого мазка. Холст, предназначенный для картины, написать которую Рейну не дали.

Сдвинул дверь обратно, металл заскрежетал по направляющим. Спустился по чугунной лестнице, вышли на Гранд-стрит.

Нью-йоркское утро, шум, запах выхлопных газов, такси, грузовики, люди. Продавец хот-догов на углу переложил сосиски на жаровне длинными щипцами, пар поднялся, смешавшись с холодным октябрьским воздухом.

Теперь в Вашингтон. Я поправил портфель на плече, Мне нужны цифры, а не ощущения.

Пошел к метро, станция «Канал-стрит», зеленая линия, на юг, до Пенн-стейшн, оттуда «Амтрак» до Вашингтона. Четыре часа пути.

Поезд из Нью-Йорка пришел на Юнион-стейшн в восемь вечера в пятницу. Два деревянных ящика с полотнами Коула я забрал из багажного вагона сам.

Носильщик предложил помочь, но я отказался, вещественные доказательства стоимостью в девятнадцать тысяч долларов не передаются в чужие руки, даже если если они в белых перчатках и принадлежат вокзальному служащему с латунным значком на лацкане.

Довез ящики в «Фэрлэйне» до здания ФБР, оставил в хранилище улик на первом этаже и расписался в журнале. Портфель с конвертами забрал домой.

Утром в субботу я спустился в подвал.

Дверь «В-12» приоткрыта из-за нее выбивался свет ламп и доносился негромкий голос Чена, ровный и лекционный, объясняющий что-то. Я постучал, толкнул дверь и вошел.

Чен стоял у инфракрасного спектрофотометра «Перкин-Элмер 621», бежевого прибора с монохроматором и самописцем на рулоне миллиметровой бумаги. Белый халат, бледно-голубая рубашка, темный галстук.

Сегодня суббота, но Чен в галстуке, как всегда. Очки сдвинуты на лоб, руки в перчатках.

Рядом стояла Эмили. Не за спиной, не в стороне, как в первые недели, когда она держалась на расстоянии вытянутой руки от оборудования и записывала наблюдения в блокнот, прижатый к груди.

Теперь находилась вплотную, плечо к плечу, читала бумажную ленту, ползущую из-под пера самописца, и делала пометки карандашом на полях, уверенно, не спрашивая разрешения. Хвост убран аккуратнее, чем раньше, халат подогнан по фигуре, и на вороте блузки, выглядывающей из-под халата, маленькая брошка, серебряная, в виде листка, раньше ее не замечал.

Они стояли вместе, и в этом «вместе» появилось что-то новое, не служебное. Не расстояние наставника и ученицы, расстояние двух людей, привыкших к присутствию друг друга и переставших замечать, насколько близко стоят.

Когда Чен повернулся к стеллажу за справочником, Эмили машинально подвинулась, освобождая ему путь, и он прошел мимо нее, едва не коснувшись локтем ее локтя, и ни один из них не обратил на это внимания, как не обращают внимания на привычное, освоенное, естественное.

Тихий гений-одиночка и лаборантка с хвостом и блокнотом. Подвальная лаборатория без окон, лампы дневного света, запах формалина и спирта.

Не то место, где обычно начинаются такие вещи. Но Чена много лет никто в ФБР не воспринимал как равного, «лаборант», «обслуживающий персонал», парень в халате, что-то делающий внизу с пробирками.

А Эмили пришла и стала слушать. Спрашивать. Записывать. Смотреть в окуляр и говорить «вибрация, по всей длине, как рябь на воде» и Чен ни разу не поправил ее.

Ни разу. Достаточно, чтобы человек, много лет строивший стену между собой и миром, начал разбирать ее, по кирпичику, молча, ничего не объясняя.

— Итан, — сказал Чен, увидев меня. Без удивления. — Ну конечно. Сегодня же суббота. Как же обойтись без тебя в такой день.

— Я знаю, что ты скучаешь и принес развлечения.

— Мы работаем над образцами из дела Краузе, — сказала Эмили. — Повторный анализ нафты для прокурора. Чен хочет дать три десятичных знака вместо двух.

— Точность не каприз, — сказал Чен, не оборачиваясь.

— Я знаю, — сказала Эмили. И улыбнулась, коротко, одним уголком рта, адресуя улыбку не мне, а человеку в белом халате у спектрофотометра.

Я положил портфель на свободный край стола, открыл и достал шесть конвертов из студии Рейна. Разложил в ряд, слева направо, по номерам.

Потом спустился в хранилище на первый этаж, забрал два деревянных ящика с полотнами Коула и принес в лабораторию. Открыл, аккуратно вынул холсты, поставил на стол.

Чен подошел ближе. Посмотрел на конверты, потом на холсты.

— Объясни, что это такое.

— Дело о подделке картин. Художник Виктор Рейн, Нью-Йорк, мертв три недели, официально самоубийство. Бостонский коллекционер купил у галериста два полотна за девятнадцать тысяч. Оценщик говорит, что это подделки. Эти шесть конвертов это образцы из студии Рейна, его подлинные работы, краска, грунтовка, льняное масло. Два холста на полу полотна из Бостона, те самые, предположительно фальшивые. Мне нужно сравнение, состав пигментов, тип грунтовки, масло в связующем. Все, что можешь достать из-под красочного слоя.

Чен присел перед одним из холстов Коула. Осмотрел поверхность, не как зритель, а как химик, разглядывающий материал.

Провел пальцем в перчатке по краю подрамника, где краска тоньше. Наклонился, понюхал близко, в полудюйме от холста, и выпрямился.

— Масло другое, — сказал он. — Даже на запах. Рейновские образцы пахнут льняным маслом холодного отжима, с характерной ореховой нотой. Это горячий отжим, промышленный. — Помолчал. — Но запах не доказательство. Для прокурора нужен полный спектр.

Он перенес конверты к рабочему столу, надел очки, включил настольную лампу, яркую, хирургическую, на гибкой ноге, и начал работать.

Скальпель номер одиннадцать, тот самый, лезвие тонкое, как бритва, заточенное до хирургической остроты.

Первый конверт «Образец 1. Подлинник Рейна, 'V. Rein 72». Чен вскрыл конверт, извлек пинцетом полоску краски с грунтовкой, положил на предметное стекло.

Навел стереомикроскоп «Бауш энд Ломб» с семикратным увеличением, потом с двенадцатикратным. Посмотрел. Сделал пометку в лабораторном журнале.

Потом скальпелем, под окулярами микроскопа, разделил образец на две части, верхний слой, красочный, и нижний, грунтовку. Каждую часть перенес на отдельное предметное стекло, промаркировал. Одну на спектрофотометр, другую на хроматограф.

Эмили подготовила инфракрасный спектрофотометр, включила питание, проверила калибровку по эталонному образцу, установила диапазон сканирования. Действовала без указаний, по памяти, за три месяца в лаборатории выучила процедуру так же твердо, как Чен.

Он скользнул по ней коротким, одобрительным взглядом и вернулся к микроскопу. Эмили перехватила этот взгляд и ничего не сказала, только чуть выпрямила спину.

Так работают люди, нашедшие общий ритм, молча, без команд, каждый знает, что делает другой, и доверяет.

— Восемь образцов,