Криминалист 6 - Алим Онербекович Тыналин

У меня уже возник один вопрос, на который нью-йоркская полиция не стала отвечать. Если человек решил покончить с собой, зачем ему вечером перед смертью мыть кисти и расставлять банки с краской по полке в алфавитном порядке?

Люди, готовящиеся умереть, не наводят порядок в мастерской. Они оставляют записки. Или не оставляют ничего. Но не моют кисти.

Это я прочитал в справке нью-йоркской полиции, в последнем абзаце, мимоходом, без комментариев: «В студии обнаружено: на рабочем столе пустая бутылка виски „Уайлд Таркей“ и пустая упаковка снотворного „Секонал“. Кисти промыты и разложены по размеру. Краски расставлены на полке.»

Промытые кисти. Расставленные краски.

Чен разберется с грунтовкой. А я с остальным.

Вечером Николь позвонила сама, пока я собирал портфель. Короткий разговор, три минуты, не больше.

— Как прошло у Уэллса?

— Нормально. Сказал, что справляюсь.

— А твой босс?

— Рапорт принят. Инспекция формальная, вопросов нет. Инспекторы подтвердили.

Пауза на том конце длилась секунду, может две. Потом Николь сказала:

— Хорошо.

Без облегчения в голосе, без выдоха. Просто «хорошо», как у нее бывает, приняла к сведению и пошла дальше.

Николь не переживала за меня больше, чем следовало, и не переживала меньше. Ровно столько, сколько нужно, и ни грамма сверху.

— Уезжаю на пару дней. Бостон, потом Нью-Йорк. Новое дело, картины.

— Картины?

— Подделки. Мертвый художник.

— Звучит полегче предыдущего.

— Надеюсь.

— Позвони, когда вернешься. Буду ждать.

— Позвоню.

Щелчок. Короткие гудки. Николь Фарр попрощалась так же, как делала все остальное, прямо, без лишних слов, без длинных проводов. Я повесил трубку, взял портфель и отправился спать.

Поезд «Амтрак» из Вашингтона в Бостон, «Северо-Восточный Коридор», четыре с половиной часа через Балтимор, Филадельфию, Нью-Йорк и Нью-Хейвен. Вагон полупустой, среда, середина дня, бизнесменов мало, туристов нет.

Я сел у окна, папку с материалами Коула положил на колени. За окном тянулись пригороды Мэриленда, потом промышленные районы Балтимора, знакомые портовые краны, кирпичные трубы, железнодорожные развязки. Потом Делавэр, Пенсильвания, нью-джерсийские болота.

В Бостон прибыл в семь вечера. Южный вокзал на Атлантик-авеню, огромный, гулкий, с высоким сводчатым потолком, мраморным полом и табло расписания, где механические пластинки щелкали, перелистывая номера путей и времена отправления. Запах креозота от шпал, кофе из привокзальной закусочной, дизельный выхлоп локомотивов.

Переночевал в мотеле «Холидей Инн» на Кембридж-стрит, двенадцать долларов за ночь, комната с видом на кирпичную стену соседнего здания, кровать, телевизор «Дженерал Электрик» и телефон на тумбочке. Позвонил в нью-йоркское отделение, попросил договориться о доступе к студии Рейна на Гранд-стрит на послезавтра. Агент на том конце записал и подтвердил.

Ньюбери-стрит галерейная улица Бостона, восемь кварталов между Арлингтон-стрит и Массачусетс-авеню, в районе Бэк-Бей. Кирпичные таунхаусы викторианской эпохи, переделанные под магазины и галереи.

Первые этажи это витрины, верхние уже квартиры. По тротуарам двигалась публика побогаче средней, женщины в твидовых жакетах, мужчины в кашемировых пальто, студенты из Школы изящных искусств с папками для рисунков под мышкой.

На углу кафе «Трайдент», оттуда вытекал запах выпечки и старых книжных страниц, через улицу антикварная лавка с бронзовым львом у входа.

«Коул Файн Артс» располагалась в номере 214, с узким фасадом, зеленая дверь с латунной ручкой, витрина с одной картиной в тяжелой раме. Над дверью вывеска на медной пластине, рельефные буквы, позеленевшие от времени: «N. COLE — FINE ART — ESTABLISHED 1958».

Я толкнул дверь. Колокольчик звякнул, тонкий, серебристый, совсем другой звук, чем у латунного в типографии Кауфмана.

Все здесь другое. Другой мир. Не чернила и станки, а масло и холсты. Не подвал с бетонным полом, а зал с паркетом.

Внутри длинное узкое пространство с высоким потолком, стены покрыты тканью цвета слоновой кости, точечные светильники направлены на картины, развешанные на расстоянии в два фута одна от другой.

Паркет дубовый, темный, скрипящий под ногами. Запах воска, лака и чего-то тонкого, цветочного, из букета на рецепционной стойке. Тишина такая, что слышно, как тикают часы где-то в дальнем углу.

Натан Коул вышел из задней комнаты на звук колокольчика. Невысокий, плотный, пятьдесят восемь лет, по телефону я ожидал человека повыше, голос у него уверенный, громкий, бостонский акцент с характерным проглатыванием «r».

Вживую я увидел круглое лицо, редеющие седоватые волосы, зачесанные набок, толстые очки в роговой оправе. Одет в костюм-тройку из коричневого твида, жилетку с часовой цепочкой.

Руки маленькие, ухоженные, ногти подстрижены коротко. Руки человека, привыкшего держать в руках дорогие вещи.

— Агент Митчелл? — Он протянул руку. Рукопожатие крепкое, деловое. — Натан Коул. Рад, что ФБР занялось этим. Прошу, пройдемте.

Провел меня в заднюю комнату, в небольшой уютный кабинет, стены заставлены книгами по искусству. Массивный письменный стол орехового дерева, на нем лупа на латунной подставке, стопка каталогов, пепельница с трубкой, телефон.

На стене за столом фотография, Коул рядом с пожилым мужчиной в берете перед мольбертом. Подпись на раме: «С Виктором, Сохо, 1969».

— Вы знали Рейна лично? — спросил я.

Коул сел за стол, указал мне на кресло напротив.

— Двенадцать лет. Познакомились на групповой выставке в Кембридже в шестидесятом. Виктор тогда только начинал, сильный художник, настоящий, не из тех, кто рисует для моды. Я покупал у него напрямую, без посредников. Пять полотен за эти годы, все подлинные. — Он помолчал. — Потом, два года назад, Шоу позвонил и предложил два новых полотна. Сказал, Виктор передал через него. Цена нормальная, документы в порядке. Я заплатил девятнадцать тысяч.

— Почему через Шоу, а не напрямую?

— Виктор в последние годы замкнулся. Пил. После развода перестал отвечать на звонки. Шоу сказал, что теперь представляет его интересы. Я не стал проверять, Шоу известный галерист, «Шоу Контемпорари» работает на Мэдисон-авеню пятнадцать лет. Серьезная контора, не подвальная лавка.

— А потом Рейн умер.

— Три недели назад. Я узнал из «Нью-Йорк Таймс», некролог на культурной полосе, шесть строк. Передозировка. — Коул снял очки и протер стекла полой жилетки. — Решил застраховать коллекцию. Позвонил Гарольду Финчу, он старейший оценщик в Бостоне, тридцать лет опыта, мне и страховой нужен независимый эксперт. Финч приехал, посмотрел все семь полотен. Пять без вопросов. Эти два… — Коул надел очки и посмотрел на меня. — Финч стоял перед ними двадцать минут с лупой. Потом отошел, сел в кресло и сказал тихо: «Натан, это не Рейн. Техника похожа, но грунтовка другая. И мазок в