Криминалист 6 - Алим Онербекович Тыналин

Увидела меня. Опустила взгляд на рубашку, чужую, на размер больше, без галстука, рукава подвернуты. Потом обратно на лицо. Ни слова, ни вопроса.

— Заходи.

Прошла на кухню босиком, зажгла конфорку, поставила кофейник. Голубое пламя газа вспыхнуло с еле слышным гулом. Достала две чашки из шкафа, ту самую, с надписью «Секретная служба США», и белую, без надписи.

Два стула у окна. Мы сели. Окно приоткрыто, ночной воздух с Потомака, влажный, речной, с запахом дождя и мокрых листьев. Внизу темная вода, отражения фонарей на набережной, далекие огни Росслина на виргинском берегу.

Николь ничего не спрашивала. Сидела, держала чашку обеими руками, ждала. Не торопила и не заполняла тишину.

Между нами царило то молчание, в каком можно находиться только с человеком, понимающим, что тишина иногда говорит больше слов.

— Я застрелил одного из них, — сказал я. Голос ровный, без надрыва. Просто информация для сведения, а не исповедь. — Сантьяго. Это который сапер. Стрелял в нас при аресте. Дэйв упал, Сантьяго перевел ствол на него. Я выстрелил в него два раза. Плечо и грудь. На операционном столе. Хирург говорит, он выживет.

Николь кивнула. Один раз, коротко. Отпила кофе. Встала, взяла кофейник с плиты, долила мне в чашку. Поставила обратно. Села.

Не сказала «ты все сделал правильно» или «как это тяжело». Не сказала ничего из того, что говорят люди, не носящие оружие на работу.

Просто сидела рядом. Кофе пах настоящими зернами, темной обжарки, как и полагается, не «Максвелл Хаус» из банки, за окном шуршал дождь по реке, и этого вполне хватало.

Потом она сказала, без нажима, как о чем-то само собой разумеющемся:

— Томпсон велел позвонить психологу?

— Угу.

— Так позвони.

Вовсе не совет. Как говорят «сходи к зубному», надо, значит надо, обсуждать нечего.

Я посмотрел на нее. Она смотрела в окно, на Потомак, на огни моста Кеннеди, на далекий Росслин, на дождь, превращающий ночной город в акварель. Лицо спокойное, скулы, глаза чуть прищурены, на шее тускло блестит серебряная цепочка с подковкой в вырезе футболки.

Женщина, стреляющая лучше всех в Секретной службе и понимающая, что значит табельное оружие и что значит нажать на курок, послав пулю в живого человека, без объяснений, без пересказа, без разжевывания.

Николь встала. Выключила свет на кухне, щелкнув выключателем, и погрузив нас в полумрак, только отсветы фонарей проникли с набережной через окно. Прошла мимо меня, к двери в комнату. Не обернулась.

Я допил кофе. Поставил чашку на стол. Встал и пошел за ней.

В спальне было еще темнее, только желтая полоска уличного света лежала на потолке через приоткрытую занавеску. Николь стояла у кровати, спиной ко мне.

Стянула футболку через голову, одним движением, плавным и точным, бросила на стул. Повернулась ко мне.

Все то же тело, стройное, спортивное, теплое, веснушки на плечах, серебряная цепочка мерцала между ключиц, и в темноте, при свете фонарей с Потомака, оно казалось другим и тем же одновременно, как знакомая музыка, сыгранная в другой тональности.

Я расстегнул чужую рубашку, снял, уронил на пол. Шагнул к ней. Ее ладони легли мне на грудь, теплые, сухие, пальцы чуть раздвинуты, не обнимая, а просто касаясь, определяя расстояние.

Потом притянула ближе. Поцелуй мягкий и осторожный, какой бывает для того, чтобы успокоить. В тоже время короткий, жадный, с привкусом кофе.

Мы упали на кровать. Пружины скрипнули. Ее ноги обвились вокруг меня, пятки уперлись в поясницу, притягивая ближе

Все остальное, дождь за окном, коридор на Квинси-стрит, пороховой нагар на пальце, лицо Сантьяго на полу кухни, все отступило, не исчезло, а отодвинулось на расстояние, как далекий берег, невидимый в тумане.

Потом мы лежали. Николь на боку, голова на моем плече, волосы щекочут мой подбородок. Дыхание ровное и теплое, ритмично касалось основания моей шеи.

Занавеска легонько колыхалась на ветру. Будильник «Уэстклокс» на тумбочке показывал час двадцать.

Я закрыл глаза и заснул.

Глава 21

Коллекционер

Доктор Натан Уэллс, кабинет 311, третий этаж, провел со мной сорок минут во вторник утром.

Кабинет маленький, без окон, я здесь уже был после того, как застрелил Дженкинса. В здании ФБР на Пенсильвания-авеню кабинеты штатного психолога располагаются подальше от основных коридоров, чтобы агенты могли заходить, не встречая знакомых по дороге.

Два кресла, журнальный столик, лампа с мягким светом. На стене диплом Университета Джорджа Вашингтона, факультет клинической психологии, и фотография рыболовной лодки на озере, вероятно вермонтском, Уэллс держал ее, по-видимому, для создания атмосферы покоя, хотя покой в этом кабинете такой же ненастоящий, как спокойствие на полиграфе.

Уэллс пожилой, в очках с тонкой золотой оправой, в свитере вместо пиджака, с мягким голосом. В ФБР с шестьдесят пятого, когда Гувер нехотя согласился, что агентам, стрелявшим по людям, имеет смысл поговорить с кем-то, кроме инспекционной комиссии.

Практика психологической оценки после применения оружия в семьдесят втором году это еще далеко не стандарт, а скорее эксперимент, запущенный под давлением медицинского управления. Большинство старших агентов считают визит к Уэллсу пустой тратой времени и говорят об этом открыто. Молодые тоже так считают, но молчат.

Уэллс не задавал вопросов, которых я ждал. Не спрашивал «что вы чувствовали в момент выстрела» и не спрашивал «снятся ли вам кошмары».

Спросил три вещи, нормально ли я сплю, не изменился ли аппетит и как давно последний раз смеялся. На первый вопрос ответил «нормально», на второй «нет», на третий задумался.

Вчера ночью Николь рассказала, как курсант Секретной службы случайно выстрелил себе в ботинок на стрельбище и потом три недели ходил в госпитальных тапочках, потому что нога не влезала обратно. Я рассмеялся. Уэллс кивнул и записал что-то в блокнот.

В конце сказал: «Агент Митчелл, вы производите впечатление человека, справляющегося с нагрузкой. Но два эпизода за полгода это много. Если что-то изменится, сон, настроение, концентрация, приходите сразу же. Без записи, без направления Томпсона. Просто зайдите.»

Я кивнул, пожал руку и вышел. В коридоре никого не встретил. Хорошо.

Томпсон вызвал меня в два часа дня того же вторника. За окном октябрьское солнце, редкое после четырех дней дождя, лучи лежали полосами на паркете.

На столе у Томпсона сигара в пепельнице, дымится, свежезажженная, еще папка с рапортом ФБР-295, прочитанная, закрытая, отодвинутая на край, и вторая папка, тонкая, новая, в манильском конверте с грифом «Нью-Йоркское отделение — входящая корреспонденция».

—