Выжить в битве за Ржев. Том 4 - Августин Ангелов

— Сюда, — Полина указала на импровизированные операционные столы — два крепких деревянных щита, положенных на козлы, застеленные окровавленными простынями. — Кладите сюда.

— Осторожнее, черт возьми! У него живот разворочен! — воскликнул военврач.

Партизаны осторожно, как могли, выгрузили раненого из носилок на импровизированный операционный стол. Раненый застонал, открыл мутные глаза.

— Воды… — прошептал он. — Пить…

— Нельзя, — отрезала Полина. — Перед операцией нельзя. Терпи.

Чтобы не мешать медикам, Ловец вышел на воздух. А внутри обе женщины, имеющие на него виды, смотрели друг на друга с плохо скрываемой ненавистью. Снова между ними повисла напряженная тишина.

— Хватит, — сказала подошедшая Валя. — У нас общее дело. Спорить будете после войны.

— После войны, — Полина усмехнулась, не сводя глаз с Клавдии. — Если мы доживем.

— Доживем, — ответила Клавдия. — Я — точно. У меня есть ради кого.

Полина прищурилась.

— Ты о Ловце?

— А хотя бы и о нем, — Клавдия не отвела взгляда. — Он мой командир. Я боец его отряда. И это все, что тебя касается.

— Пусть так, — тихо сказала Полина, словно бы смирившись.

Она развернулась и ушла помогать к операционному столу, где второй госпитальный военврач, — хирург помоложе, — уже начал обрабатывать рану партизану с развороченным животом, копаясь руками в его кишках.

Маша посмотрела на Клавдию.

— Клава, ты чего с ней так? Она же помочь хочет.

— Помочь, — Клавдия сверкнула глазами. — Знаю я, как она хочет помочь. Она хочет, чтобы я ушла. Чтобы я оставила Ловца ей.

— А ты? — тихо спросила Валя.

— А я — не уйду, — ответила Клавдия. — Я сказала ему еще в Воскресенске. Я не отступлю. Если он выбрал меня — я буду с ним до конца.

— А если он не выбрал? — спросила Маша.

Клавдия посмотрела на нее. В глазах блеснули слезы — первый раз за все время, что Маша и Валя ее знали.

— Тогда я сама сделаю выбор, — сказала она. — Потому что я так решила.

* * *

В штабной избе Жабо собрал совещание.

— Обстановка непростая, — сказал он, глядя на Ловца, Липшица и капитана Кравченко из штаба десантников. — После бомбежки у нас потери.

— Это только начало, — сказал Кравченко. — Погода установилась. Теперь немцы будут бомбить каждый день. Аэродромы у них рядом под Вязьмой. А у нас здесь ни одной зенитки.

Невысокий, коренастый, с усталыми глазами и твердой челюстью, Тарас Кравченко выглядел так, будто не спал несколько суток. Скорее всего, так и было.

— Почему же у вас совсем нету зениток? — удивился Липшиц.

— Есть несколько штук. Но все они стянуты к новому аэродрому под Лоховым и к штабу в Прасковке, — ответил Жабо. — Там сейчас наши основные силы. А здесь, в Великополье, — так, прикрытие.

— Неважное прикрытие, раз прикрывать нечем от атак с воздуха, — заметил Липшиц.

— Выходит, что так, — кивнул Кравченко.

— Значит, нам нужно побыстрее двигаться дальше, — сказал Ловец. — Чем дольше мы здесь задержимся, тем больше потерь понесем от авиации без всякого толку. Сегодня же к вечеру будем готовы к новому переходу. Я поведу отряд к десантникам Казанкина…

Он хотел добавить что-то еще, но дверь избы отворилась, и на пороге появился Смирнов. Лицо его было напряженным.

— Товарищ майор, — сказал он. — Немец очнулся. Тот самый, которого Рекс покусал. Эсэсовец Ганс. Вы просили его покараулить, пока не придет в себя. Потом доставить на допрос.

Ловец сказал:

— Ладно, давай сюда военнопленного. Прямо сейчас и допросим.

— Какой из него военнопленный? — усмехнулся Жабо. — Он — эсэсовец. Они в плен не сдаются. Да и мы таких в плен не берем. Сразу в расход пускаем.

— А этот сдался, — сказал Ловец. — Его мой пес покусал, кисть правой руки прокусил. Немец орал, истекал кровью. Перевязала его Клавдия по доброте душевной. И он больше не сопротивлялся. Сознание потерял от кровопотери.

— Главное, чтобы немец был разговорчивый, — заметил Липшиц. — Давайте его сюда. Я немецкий знаю. На идиш похож. Еще в детстве в гимназии изучал. Послушаем, что скажет гитлеровец.

Ганса привели автоматчики Смирнова минут через пять. Он сидел на табуретке у стены, прижимая к груди забинтованную правую руку, на которой все еще через бинты проступала кровь. Рекс, увидев немца, оскалился, зарычал — негромко, но страшно. И Ловцу пришлось приказать ему лежать. Впрочем, пес послушно улегся, не спуская глаз с немца. А тот побледнел еще больше. Глаза расширились, дыхание участилось. Он явно боялся овчарку, которая его покусала. Форма, которая оказалась под маскхалатом и под шинелью, — черный мундир с эсэсовскими молниями на петлицах, — не оставляла сомнений в его принадлежности.

— Битте… — прошептал он по-немецки. — Уберите… эту тварь…

— Не тварь, а боевой товарищ, — сказал Липшиц тоже по-немецки, начиная допрос. — Рекс — наш служебный десантный пес. И он тебя запомнил. На всю жизнь.

Ганс сглотнул, пробормотал:

— Я требую соблюдать Женевскую конвенцию об обращении с военнопленными 1929 года. Я военнопленный…

— Ты — эсэсовец, — перебил немца Липшиц. — Мы знаем, что такие, как ты, убивают женщин, детей и стариков, жгут деревни, вешают партизан, пытают комиссаров и евреев. Так что не надо вспоминать про Женевскую конвенцию. Это не поможет.

Ганс замолчал. Глаза его бегали — по стенам, по потолку, по лицам. Он искал выход. Не находил.

— А что поможет? — спросил он.

— Рассказывай, — сказал Липшиц. — Кто ты, откуда, какое задание выполнял, где ваше расположение, какие планы у вашего командования. Если честно расскажешь все, что знаешь, то мы подумаем о твоей судьбе.

— Я ничего не знаю. Я простой солдат, — начал Ганс, но Рекс снова слегка рыкнул, и эсэсовец пробормотал:

— Хорошо. Я буду говорить… — Меня зовут Ганс Шульц. Шарфюрер, то есть, командир отделения отряда особого назначения.

— Какого отряда? — уточнил Липшиц.

— Зондеркоманда «Штайн-2». Нас перебросили сюда из-под Минска три дня назад. Для борьбы с партизанами.

— Для борьбы? — усмехнулся Липшиц. — Или для карательных акций?

Ганс опустил глаза.