Ювелиръ. 1812. Война - Виктор Гросов

— Скрутить клапаны, если успеете. Нет — крошите механизм, чтоб французам не достался. Но в целом, плен я не советую попадать, — он сердито глянул на стрелком.

Уроки Удино все мы выучили накрепко. Воздушное ружье било без вспышки и дыма, но стоило в клапан попасть грязи — и дорогая снайперская работа превращалась в обузу.

До Лукьяна диспозицию довел старший стрелок. Пацану незачем было крутиться у нашего стола. Выслушав приказ, Лукьян подтянул ремень и принялся тасовать людей.

Я двинулся проверить технику. Иван замаскировал три «Авроры» под деревьями, обложив их телегами с сеном и лапником. Экипажи дремали на земле.

Ближе к полуночи фальшивка дозрела. Фигнер монотонно зачитал текст, а Толстой вымарал пару чересчур панических фраз. Граф влепил печать и прижал лист к доске, ожидая, пока схватится сургуч.

Расходились тихо, завтра эта бумажка могла притащить нам в сети штабного курьера, а могла вывалить на голову эскадрон французских кирасир.

Давыдов увел людей еще затемно. По каменистому съезду у просеки лошадей вели в поводу, чтобы не цокали подковами. Ниже, в лощине, всадники прыгнули в седла и потянулись гуськом. Задача у них была топорная: ударить по обозу, навести шороху, пожечь телеги, сгрести легкую добычу и раствориться в суматохе.

Толстой проводил отряд до зарослей. Напутствие вышло кратким:

— Удар, шум, отход. В драку не ввязываться.

— Сделаем.

Пощупав подпругу, Давыдов взмахнул рукой и канул за ветками. Какое-то время из темноты доносился осторожный хруст веток под копытами, а затем всё стихло. Только у наших телег кто-то изредка переругивался.

Своего подставного проводника Фигнер пустил в обход. Одетый в рваную сермягу мужик сутулился и мастерски изображал забитого пейзанина, до смерти уставшего от зуботычин и своих, и чужих. Наживку у брода пристроили заранее. Измятый лист валялся между сломанной оглоблей и какой-то грязной тряпкой — как раз там, где французы неминуемо наткнутся на свежие колеи от наших колес и примутся трясти проводника.

Перед выходом партизан еще раз прогнал мужика по легенде. Тот сбивался, путая «барскую» повозку с «казенной», что было хорошим знаком, ведь заученный наизусть текст вывел бы французов на чистую воду. Вслед за пейзанином тенью скользнул наш соглядатай с приказом держать дистанцию.

На позиции залегли еще до первых проблесков рассвета. Пахомов облюбовал неприметный пригорок, заросший кустарником со стороны тракта, а двоих своих парней спустил чуть ниже. Чехлы с пневматики стянули частично, освободив оптику и горловины. Проверенные ночью баллоны пометили. План отхода каждый боец знал назубок: свой маршрут к машинам, где лежат запасные резервуары и кому передать линзу, если зацепят.

Мое лежбище находилось у кривой сосны, чуть ниже стрелков. Отсюда простреливался взглядом кусок тракта, сам брод и наша спасительная просека. За главного оставался Толстой, и никакие мои столичные мандаты этого не отменяли. В поле балаган смертелен, дирижер всегда один. Моя головная боль это техника, оптика и опознание цели. На Фигнере — театр с подкидной бумагой, на Пахомове была снайперская работа.

Охрану просеки Лукьян выстроил грамотно, секрет у поворота, дозор в низине, еще пара бойцов у самого схрона. Сам парень встал на стыке, контролируя и нашу высоту, и замаскированные телеги. После ожогов он инстинктивно берег левый бок. Антипка, поигрывая карабином на сгибе локтя, маячил неподалеку.

Экипажи вцепились в поводья лошадей. Заваленная лапником и сеном техника сливалась с обозными телегами. Со стороны было похоже на типичный хвост отступающей армии.

Громыхнуло до восхода. Сквозь сырость прорвались мушкетные хлопки и заливистая французская ругань. Над макушками сосен неохотно пополз жирный серый дым, занялась солома или поварская телега. Гусар знал меру: дыму напустил на целую дивизию, а лес палить не стал.

К броду сразу выскочили трое французских конно-егерей. Пока один, спешившись, топтался по нашим следам, второй уже держал за шкирку подставного проводника. Мужик отчаянно жестикулировал, тыча пальцем то в брошенную оглоблю, то в ложную лесную просеку. Наконец, спешенный егерь пнул мусор, нагнулся и выудил из грязи наш запечатанный лист. Смахнув налипшую глину, он уставился на сургуч и тут же истошно заорал товарищам.

Для людей, у которых под носом идет бой, спорили они непозволительно долго. Один махал саблей в сторону давыдовского пожара, второй совал ему под нос фальшивку, а третий плотоядно косился на проводника. Вскоре отряд раскололся: пара всадников умчалась на выстрелы, остальные двинули к броду. У переправы остался жидкий пикет, они планировали стеречь дорогу и дожидаться начальства.

Затаившийся левее Фигнер напоминал кусок дерна. Лишь раз он оторвал руку от земли, показав Толстому два растопыренных пальца — разделились. Французы оказались осторожнее, чем мы рассчитывали.

Минут через пятнадцать к нашему кустарнику сунулся первый дозорный. Шел вразвалочку, высматривая примятую траву. Пахомов подпустил его вплотную, а после ткань чуть сдвинулось. В просвет между листьями скользнул вороненый ствол пневматики. Едва на тракте всхрапнула лошадь, раздался звук выстрела из пневматики.

Француз булькнул, схватился за пробитое горло и осел в траву. Шедший следом напарник резко обернулся, вскидывая оружие. Пахомов лишь чуть сдвинул оружие. Второй пневматический плевок ювелирно слился с далеким мушкетным залпом Давыдова. Егерь упал на колени и завалился набок.

С тракта падения никто не понял. Видимо, решили, что парни споткнулись или словили шальную пулю из леса. Всадники загомонили, кто-то грязно выругался, разворачивая коня к переправе, но прочесывать заросли дураков не нашлось. Пахомов тут же накинул ткань на ствол и не глядя сунул пустой баллон в карман рюкзака.

Клиенты созрели с опозданием. Сначала из-за поворота вынырнул головной дозор, а следом тяжело выкатилась темная дорожная карета. Колеса вязли в разъезженной колее. Конвой выстроился жестко: справа терлись офицер и конный жандарм, слева, вплотную к дверце, нависал хмурый тип в темном мундире. Замыкали процессию ординарцы. Для рядового вестового — свита чересчур жирная. Для маршала Бертье — куцая. А вот для птицы из личного гнезда корсиканца — в самый раз.

Двигались они на взводе. Ординарцы нервно косились на задымленный лес и переправу. Кучер натянул вожжи, готовый рвануть с места. Половина эскорта явно увязла на нашей ложной просеке, иначе вокруг экипажа яблоку негде было бы упасть.

Пахомов прильнул к оптике, устроив простреленную руку на мох. Выждав паузу, он торопливо протер окуляр лоскутом и поманил меня двумя пальцами.

Выдернув у соседнего бойца вторую подзорную трубу, я приложился к стеклу. Узкое поле зрения бесило: малейшее дрожание руки — и в фокус не влезали нужные предметы.

Наконец я нащупал левую дверцу кареты. Пассажир сидел не шевелясь. Эскорт вел себя нетипично для штабного