День Советского Сурка 2 - Адам Хлебов

прибегнуть. Я с огромным трудом нашёл экземпляр книги Лимонова «Это я — Эдичка», прочесть, вызубрить наизусть некоторые цитаты, чтобы показать, что у нас с Беллой одинаковые интересы и мировоззрение.

«Хочешь убить художника — купи его», «Рабы любят казаться свободными людьми».

«А мне, Эдичке, страшно, вдруг душа моя не найдёт здесь к кому бы прилепиться, тогда и за гробом обречена она на вечное одиночество. А это и есть ад».

Эти строки и про меня тоже.

А чего стоит финальный монолог, я его выучил наизусть не для Беллы, для себя:

'Я любил, как вижу сейчас, — необычайно, сильно и страшно, но оказалось, что я хотел ответной любви. Это уже нехорошо, когда хочешь чего-то взамен.

Все потерявший, но ни х. я не сдавшийся, я сижу на балконе и смотрю вниз. Сегодня суббота, на улицах пусто. Я смотрю на улицы и не спешу. У меня много времени впереди.

Что со мной будет конкретно? Завтра, послезавтра, через год?…'

Несмотря на то, что я знал на зубок биографию Матисса с его «Улитками», «Танцами», «Красными комнатами», знал каждую крупную работу её деда, соцреалиста Самохвалова, знал наизусть всего «Эдичку» Лимонова, мне всё равно пришлось просто отобрать тетрадь силой в её квартире.

Я чувствую себя после этого самым распоследним гадом. А после того, как увидел вместо текста кракозябры, и подавно готов провалиться сквозь землю в преисподнюю.

Зря только девчонку обидел.

У меня есть подозрение, что Верховенский такой же, как и я, застрявший в петле. Или создавший её?

У меня есть подозрение, что он может перемещаться между днями. Как бы глупо это ни звучало.

По крайней мере, я больше никак не могу объяснить факт гибели Костика.

Никаких доказательств того, что его сбила машина Верховенского, у меня нет.

Я уверен, что исчезновение художника Анатолия, профессора Лебедева и смерть Костика — звенья одной цепи.

Я понял, что, не зная, как работает петля, совершал ошибку за ошибкой. Мои действия и пристальный интерес вызвали смерть одного из них.

Не знаю как, но Верховенский оказался в 25 июля и убил Костю.

Мне очень не хватает общения с профессором Лебедевым, скорее всего, Верховенский и его с Толиком нейтрализовал днём ранее.

После того, как оказался в тупике с «письменами» в дневнике, решаю, что больше не буду беспокоить Беллу, не хочу причинить ей вред.

Она, Артур и Кира остаются единственными ниточками, ведущими к Верховенскому.

Мне нужно беречь их. Даже не столько кришнаитов, сколько Беллу.

Ведь именно её рисунок я нашёл в вытрезвителе, где скончался Анатолий, бомж и художник в одном лице.

Мне нужно действовать иначе. Мне нужно просто жить и изучать происходящее.

Если бы у меня была возможность записывать свои мысли в дневник, если бы я мог сопоставлять события, повлёкшие серьёзные изменения.

День девяностый.

— … возь грозы сияло нам солнце свободы,

И Ленин великий нам путь озарил:

Поёт с металлом в голосах объединённый мужской и женский хор.

Открываю глаза и сладко потягиваюсь. Сегодня вроде юбилей, я здесь, в СССР, уже три месяца, и я собираюсь отпраздновать это событие.

— … На правое дело он поднял народы,

На труд и на подвиги нас вдохновил!

Решаю дать себе отдых. Я отстранился от кришнаитов, от Беллы, пока постараюсь использовать всё, что имею, в своё удовольствие.

К тому же у меня есть кое-какие незакрытые делишки, в которых нужно поставить точку.

Смотрю на белый потолок, с едва заметной трещиной, которая идёт от угла к люстре.

Лежу голый, под простынёй. Вставать сегодня не буду.

Дежурная по этажу стучится в дверь, не дождавшись, что ей откроют, отпирает номер своим ключом.

Улыбаюсь ей, лёжа в постели.

— Доброе утро, простите, не услышал.

Она кладёт паспорт с картой гостя на стол и ворчит:

— Как же тут проснёшься, если вчера залил глаза свои бесстыжие.

— Извините, я не хотел никому причинять неприятностей…

— Все вы так говорите, а сами…

— Что сами? Я не очень понял.

— Только уедете из дома и сразу уходите в отрыв. Как вам не стыдно.

— Стыдно, очень стыдно, такого больше не повторится.

Изображаю жгучий стыд. Кстати, нужно будет как-нибудь спросить у неё, что же такого этакого вытворил мой прошлый хозяин тела.

— Завтрак внизу, в ресторане, с семи до восьми тридцати. Карту гостя не забудьте.

— Хорошо, спасибо.

Завтракать я в гостинице не собираюсь.

Во-первых, мне чертовски опостылело яйцо с бутербродом, а во-вторых, мне по-прежнему тяжело встречаться с Наташей, которая совсем не помнит о том, как хорошо нам было вместе, и сколько я ни пытаюсь подкатить к ней, у меня ничего не получается.

Точнее, может быть, у меня и есть шанс, но всё упирается в её сестру Нину, которая начинает вешаться на меня прямо при ней, при самой первой встрече.

В-третьих, в мои планы совсем не входит утренняя встреча с Мариной в кафе, потому что сегодня мне нужны деньги, и я проведу праздничную, юбилейную экспроприацию нетрудовых доходов у соседа по коридору.

Умываюсь, одеваюсь. Открываю дверь в коридор.

Снабженец выходит из соседнего номера.

Стараюсь сделать так, чтобы не видел моего лица в этом цикле.

На этот раз я пихаю его виртуозно, так, чтобы коньяк не разбился.

Дипломат выпадает из рук и летит, касается пола, из него вываливаются документы, пачки денег, какие-то накладные.

Мне не хватает запаха хорошего коньяка. Бутылки целы.

Тут же приставляю два пальца к его спине и отрывисто представляюсь:

— Следователь по особо важным делам Горемыкин. Лицом к стене.

Мой подопечный замирает. Медленно поднимает дрожащие руки вверх. Я чувствую, как он дрожит.

— Голову опустить! Уперся руками в стену!

Снабженец беспрекословно подчиняется.

— Так, что это у нас? Накладные? Вы из того самого знаменитого колхоза «Октябрьский», где нашли хищений на десять миллионов?

— Я… я… я… — блеет он, не в силах связать два слова.

Дышит прерывисто, тело сотрясает мелкая дрожь от страха.

— Ага, вот и улики! — я кошусь на деньги, разбросанные по полу, — не подскажете, гражданин, как можно честно заработать такие деньжищи? Или вы банк ограбили?

— Помнилйте, товарищ следователь. Это не моё!

Снабженец чуть не плачет.

— Молчать! Не ныть! Следствие разберётся! — рявкаю я. — Быстро обратно в номер. Сидеть тише воды, ниже травы! Понял, дядя?

Он кивает, боится повернуть голову в мою сторону.

— Тогда двигай в номер! — командую я.