День Советского Сурка 2 - Адам Хлебов

В зале несколько человек сидят в позе лотоса или по-турецки прямо на полу, они тихонько переговариваются.

На многих лицах добродушная улыбка.

Останавливаюсь посреди зала и говорю громко:

— Здравствуйте, братья и сёстры. Я ваш новый учитель.

Несколько человек поднимают головы. Взгляды настороженные, почти враждебные.

— Когда придёт время, ваш прежний учитель подтвердит, — продолжаю я. — Он пригласил меня занять место вместо себя. Можете мне верить.

Моё представление встречают молчанием.

Потом кто-то из дальнего ряда тихо произносит:

— Мы тебя в первый раз видим. С чего нам тебе верить?

Ещё один голос вопрошает:

— А где сам Прабху Костя?

— Прабху Костя отошёл в мир иной, царство ему небесное и всё такое.

Атмосфера накаляется. Люди начинают переговариваться, волноваться.

Я обвожу глазами зал и замечаю Саню — того самого Сатью, который в прошлых циклах был моим старшим учеником.

— Саня. То есть Прабху Сатья, мне нужна твоя помощь.

Он хмурится.

— Простите… мы знакомы?

— Конечно знакомы. Ещё как, подойди ко мне.

Саня медленно качает головой. На лице — искреннее замешательство, но всё-таки он подходит.

— Я вас впервые вижу. Честное слово. Как мне узнать, что вы говорите правду? Вы и одеты по-другому, вы не похожи на одного из нас и говорите по-другому.

В следующий раз нужно будет узнать что-нибудь из его жизни и секретов, сыграть «прозорливого гуру».

Я понижаю голос:

— Слушай. Очень долго объяснять. Назначаю тебя старшим учеником. Правой рукой. Ты будешь помогать вести всё здесь.

Потом делаю жест, он подставляет ухо.

— Завтра — это день, который никогда не наступит, — шепчу я ему еле слышно.

Он резко отворачивается, смотрит на меня уже настороженно, почти испуганно, и делает маленький шаг назад.

— Я… мне нужно идти. Простите.

И уходит, не оглядываясь.

Я остаюсь стоять посреди зала.

Вокруг люди продолжают смотреть на меня как на чужака, который ведёт себя неподобающе и несёт ересь.

Но и прогнать меня не решаются.

Ладно. Хрен с вами.

Я разворачиваюсь и выхожу в коридор. На этот раз сам нахожу клавишу, открывающую тайный ход.

Никто не пытается меня остановить — все стараются держаться подальше.

Спускаюсь по винтовой лестнице вниз. Панель за спиной снова почти бесшумно закрывается.

Коридор с персиковыми стенами. Тяжёлая деревянная дверь. Я сразу направляюсь в помещение с зеркалом.

Внутри всё так же: бордовые стены, чёрный пол, рама с петлями, кушетка, зеркало.

Теперь я не обыскиваю каждый сантиметр. В этом нет необходимости. Поднимаю край подушки на кушетке, снова вижу белую хлопковую рубашку с тёмными пятнами крови.

Мне становится немного жаль эту девушку. Несмотря на то, что она повела себя как сука и пыталась завербовать меня, подставить через постель, — она такая же жертва, как и Костя, и все остальные здесь.

Всё так же, как вчера.

Подхожу к большому зеркалу, начинаю обстукивать раму и стену.

Раздаётся тихий щелчок. Зеркало вместе с частью стены подаётся и медленно отъезжает, открывая узкий тёмный проём.

Захожу. Зеркало заезжает обратно.

Здесь снова беспорядок, будто кто-то что-то искал в торопях. Перевёрнутый стул, сдвинутый письменный стол.

Ищу взглядом три тетради. Вот они. Замечаю три тетрадных переплёта, лежащих на полке в углу.

Тетради точно такие же, как та, что была у Кости за пазухой.

Очень надеюсь, что листы на месте.

Подскакиваю к полке, хватаю первую, раскрываю.

Ничего. Все страницы аккуратно вырваны под корень.

Вторая тетрадь — с ней то же самое. В третьей тоже вырваны страницы.

Пусто. Везде пусто. Возможно, они вырваны давно. И я зря пытаюсь найти записи. Кто-то уже забрал или уничтожил всё, что было внутри.

Бросаю взгляд на разбросанные фотографии, кажется…

Кажется, что их мало. Намного меньше, чем я видел в прежнем цикле, когда был тут.

Я замираю, ощущаю запах гари. Он просачивается сюда, в наблюдательный пункт, через щели в раме.

Резко разворачиваюсь. Жёваный сурок! Как же я не заметил!

В помещении за зеркалом виднеются языки пламени.

Получается, что Артур уже спустился и совершил поджог?

Замечаю краем глаза, что пламя охватывает белую рубаху с пятнами крови.

В огне они сначала становятся бурыми, а потом чёрными.

Двадцатилитровая канистра валяется тут же неподалёку. Из горловины продолжает литься бензин.

Интересно, он вообще знает, что я здесь? Стал бы он меня сжигать, зная, что в помещении есть живой человек?

Очевидно, что он действует по чьей-то команде. Сегодня поводов для ревности к Кире я ему не давал. Я вообще её сегодня не видел.

Петля не желает, чтобы я выходил отсюда живой.

Ладно, попробуем подняться. Я могу ещё успеть выбраться на винтовую лестницу, пока пламя не охватило всё.

Отступаю назад, в темноту проёма. Шарю рукой по стене. Нахожу металлическую скобу. Опускаю рычажок, зеркало отъезжает.

Но стоит мне сделать шаг вперёд, как канистра буквально взрывается, обдавая меня брызгами бензина.

Комната превращается в один большой огненный шар.

Я разворачиваюсь, бегу в сторону запасного выхода, пламя врывается в помещение наблюдательного пункта, я снова падаю, задыхаясь на пороге.

День шестьдесят девятый.

— Сука! Сука! Сука!

Я снова был там, в ашраме, в наблюдательном пункте.

Вчера в комнате за зеркалом я нашёл фотографии только за вчерашний день. И снова задохнулся угарными газами, не добравшись до запасного выхода.

Я снова слышу гимн, который теперь начинается со второго куплета.

— Сквозь грозы сияло нам солнце свободы,

И Ленин великий нам путь озарил:

На правое дело он поднял народы,

на труд и на подвиги нас вдохновил!..

Мне кажется, что чем короче гимн, тем быстрее движется время в течение дня.

Но гнев, раздражение и растерянность я чувствую не из-за этого, а из-за того, что я точно знаю: огонь не просто уничтожает меня и помещение, в котором он задохнулся.

Он уничтожает информацию, запечатлённую на фотографиях.

Когда я обнаружил фотографии в первый раз, то в наблюдательном пункте за зеркалом валялись снимки за все мои предыдущие дни.

Их было несколько сотен, и в суматохе я не успел их разглядеть как следует.

Но когда я попал в то же помещение во второй раз, а это было в день, когда я вытаскивал Костю с края крыши и продирался через чердак, то теперь их было намного меньше.

А именно — там были запечатлены лишь четыре последних дня моей жизни.

Сначала я не обратил на это внимания, но теперь я знаю, что огонь уничтожает