Вакансия - Анатолий Борисович Шалин

«Ах, только этого мне не хватало, — горестно размышлял Степаныч. — И как меня угораздило попросить у ИУКДа несокрушимое здоровье, теперь они из меня определенно какого-нибудь моржа сделают…»

И он не ошибся. Вскоре ему пришлось преодолевать водные преграды, бороться со стремительными потоками и нырять, и плавать, и спасаться от акул. Причем температура воды колебалась иногда в течение одного часа от двадцати — тридцати градусов до двух-трех.

Однажды Степаныча настолько доконали все эти тесты на сообразительность, чередующиеся с убеганием от диких животных и плаванием в ледяных водах, что он решил больше за жизнь не цепляться.

«Сожрут так сожрут. Чем так жить, пусть мною этот тигр закусит», — решил он и сбавил темп, однако, когда тигриные когти изодрали в клочья куртку и почти до кости порвали правую руку, а от дикой, нестерпимой боли мутилось сознание, Степаныч вновь ощутил желание жить и в последнем, стремительном рывке прыгнул с обрыва в быстрый водный поток. И этот поток подхватил его, истекающего кровью, и ласково понес.

Когда на следующее утро к Степанычу вернулось сознание, осталось только воспоминание о сильнейшей боли, о ранах, но самих ран, и даже шрамов от них, на теле уже не было. То ли воды потока оказались столь живительными, то ли вся схватка с тигром померещилась Степанычу, этого он так и не понял, но отныне в поддавки уже не играл никогда. Если убегал от очередного чудовища, то изо всех сил, если гонялся за какой-нибудь вареной курицей, то со всем энтузиазмом, если решал задачку перед экраном, то как можно быстрее и самым коротким путем.

Так оно и шло.

И однажды наступил день, когда наш Степаныч вдруг почувствовал, что он уже не тот, что прежде. Он ощутил в себе новые силы и новые возможности, каждая клетка его тела излучала спокойную, уверенную энергию.

И Степаныч, возможно, впервые в своей жизни почувствовал вкус к борьбе, к этому бесконечному преодолению препятствий, к новым, неведомым еще сложностям существования. И он впервые, услышав звериный рык и отлично зная, что зверь идет по его следу, не показал спину очередному хищнику, а повернулся лицом к опасности и, отломив от старого дерева увесистый сук, пошел навстречу противнику.

И вот кончился месяц.

Однажды, решив перед очередным экраном новую математическую головоломку, Степаныч вошел в уже знакомый ему зал, с которого и начались его испытания и тренировки на сообразительность и выживаемость.

Он прошел в центр зала и, кое о чем догадываясь, плотно закрыл глаза. Когда же Степаныч соизволил открыть очи, то уже ничуть не удивился, обнаружив, что сидит в своей родной квартире в кресле перед ИУКДом, а с кухни доносится стук посуды и обиженное бормотание Копачки:

— Что ни приготовишь, все не угодишь… То у него аппетита нет, то желудок побаливает. Нет бы ИУКДом воспользоваться, но куда ему… Все некогда…

— Эй, Копа, иди сюда! — приказал Степаныч.

Копачка, услышав голос хозяина, ничуть не удивился, вышел из кухни и остолбенел:

— Лучше не бывает! — провозгласил он. — Хозяин, вас как заново изготовили! Точно вчера с завода! Воспользовались, значит, услугами прибора. Я же говорил, лучше не бывает! Раз, и все!

— Ничего путного ты никогда не говорил! — спокойно произнес Степаныч, с заметным удовлетворением рассматривая свою помолодевшую, атлетическую фигуру в большом настенном зеркале. — Глл! Так сколько, говоришь, весит этот Цербер, я имею в виду мужа Алины Викторовны? Какая у него убойная сила кулака?

На этот раз Копачка безмолвствовал.

— Ладно. Мы еще посмотрим… — добродушно усмехнулся Степаныч. — Давай-ка подумаем, что мы еще должны будем откорректировать в себе?

И Степаныч вновь уселся перед ИУКДом и в задумчивости посмотрел на ряды белых и красных кнопок.

Копачке стало ясно, что у хозяина появилось новое, увлекательное занятие, и он, дабы не помешать размышлениям Степаныча, тихо вышел на кухню и плотно прикрыл за собой дверь.

ЛУЧШАЯ ПОЛОВИНА

Мы сидели с Петром Даниловичем Веселовым у него в кабинете. Был один из тех солнечных сияющих дней апреля, когда старуха природа полна безотчетной радости весеннего пробуждения.

Мне повезло, у профессора, человека обычно замкнутого, малоразговорчивого и не очень общительного, было довольно легкомысленное настроение — один из крайне редких и нехарактерных для него рецидивов болтливости. Старик, благодушно улыбаясь, то и дело посматривал за окно на взъерошенных, весело чирикающих воробьев, и чувствовалось, был не прочь потолковать о жизни, о высоких материях, о науках и, заодно, поучить молодежь, то есть меня, как надо жить.

Начал он, как водится, издалека и с довольно странного вопроса:

— Скажите, Леня, у вас никогда не появлялось ощущения приговоренного к смертной казни?

Я поперхнулся глотком горячего чая и поспешно отставил стакан в сторону:

— Однако… К-хе, к-хе… Странный вопрос, Петр Данилович, я бы сказал: неожиданный. Впрочем, припоминаю, вы любите парадоксальные вопросы. Нет, по счастью, я не попадал ни в тюрьму, ни в камеру смертников. А что касается ощущений приговоренного, ну, что-то вообразить я, пожалуй, могу.

— Что-то могу… — улыбнулся профессор. — Молодой человек, у вас неплохие способности для ученого, есть воображение, есть силы, но, я вижу, вы повторяете все те ошибки, которые когда-то совершал и я. Да, да! Когда-то и старик Веселов был молод, любил развлечения, вел довольно безалаберный образ жизни, хотя уже тогда у меня начинали появляться свои мысли, свои идеи, и я, что называется, внушал надежды.

— Петр Данилович, вы-то эти надежды полностью оправдали. Создали целое направление в науке, разработали такую кучу теорий, что нам, смертным, просто страшно.

— Не льстите, Леня, я хорошо знал вашего отца, когда он был еще ассистентом у Храпунова. И мне хочется по-стариковски немножко помочь вам дружеским советом. Думаю, вам, Леня, полезно будет услышать одну историю…

— Конечно, Петр Данилович, я с удовольствием послушаю, рассказывайте, прошу.

Веселов покачал головой, внимательно поглядел на меня и вдруг стал серьезнее, даже как-то нахохлился и чем-то стал напоминать мне воробьев за окном.

— Я слушаю, Петр Данилович, — повторил я.

— Как уже упоминал, не всегда я бывал таким собранным и целеустремленным исследователем. Были и у меня отходы в сторону, отступления, шалости, пока однажды… году на тридцатом своего безмятежного житья-бытья, мне не прозвенел звонок. Тогда-то я вдруг осознал, что многое из задуманного могу и не успеть. Понимаете, мой друг?

— Вы серьезно заболели?

— Нет. Нет. Со здоровьем и диагнозами в те годы у меня все было благополучно. Звонок