Наставникъ 2 - Денис Старый

19 сентября, 1810 год, Ярославль.

Какая же она всё-таки красивая. Настя прихорашивалась перед большим зеркалом, в свете мерцающих восковых свечей, а я просто стоял в тени и смотрел, откровенно любуясь своей женщиной. В голове, словно назло, всплывали жаркие, пикантные подробности нашей единственной пока близости.

Каждое движение её изящных рук, поправляющих непослушный локон, каждое скольжение шелка по её плечам отзывалось первобытным зовом, инстинкт размножения говорил о том, что не только разумом своим я живу. Желание накатило так резко, что захотелось вот прямо сейчас подойти, обнять, отбросить все эти сложные наряды и никуда не ехать.

Но времени категорически не было. Я глубоко вздохнул, пытаясь успокоить себя той рациональной мыслью, что вся жизнь у нас еще впереди. Но тут же мой внутренний голос, умудренный опытом совсем другой, прошлой-будущей жизни, усмехнулся: сам же знаешь, сколь стремительно летит время. Оглянуться не успеешь — а жизнь, считай, и прошла, просочилась сквозь пальцы, как песок.

Именно этот опыт гнал меня вперед, заставляя быстрее принимать решения, действовать, рисковать и жить полной грудью здесь и сейчас. Иначе потом и жить не придется, если всё время откладывать на призрачное «завтра». Так что свадьба сразу же, как только это возможно. Ну и решение остальных вопросов тоже.

— Главное, не спорь ни с кем о политике, умоляю тебя, — Настя повернулась, прервав мои размышления. Она подошла вплотную и положила свои маленькие, теплые ладошки на лацканы моего сюртука, который я еще не успел сменить на парадный наряд. — Я очень хочу, чтобы этот вечер прошел спокойно. Мы будем танцевать полонез, пить вино, но в меру, улыбаться знакомым. Обещаешь?

Я посмотрел в её огромные, полные искренней мольбы глаза. Боже, как же мне хотелось пообещать ей этот вечный мир! Этот уютный, пахнущий духами и свежей выпечкой кокон девятнадцатого века, где главная проблема — это выбор лент для платья. Эти балы, хруст французской булки, неспешные беседы и абсолютную, почти детскую беззаботность.

Но я знал то, чего не знала она: всего через два года эти начищенные, натертые мастикой паркетные полы содрогнутся от тяжелой поступи сотен тысяч солдатских сапог, а запах французских духов сменится вонью пороха и гниющей плоти. Эко меня бросает в крайности!

— Обещаю, что буду образцом светских приличий. Настоящим душкой, — улыбнулся я, стараясь вложить в голос максимум уверенности и спокойствия, накрывая её ладони своими. — Но ты же сама прекрасно понимаешь, что мы идем не просто на бал. Это прием, где нам наверняка готовят испытания, прощупывают почву. И мне, пожалуй, пора смыть с себя этот пропахший порохом редут и превратиться в настоящего петиметра.

— В петиметра? Ты? Где ты и щеголь? — Настя звонко, совершенно искренне рассмеялась, и напряжение в её глазах чуть спало. — Не получится при всем желании. У тебя глаза не те.

— Ты меня еще плохо знаешь, — парировал я, чуть отодвигая суетящуюся рядом нанятую Настей для подготовки к балу Глашу и крепко, по-хозяйски обнимая свою женщину за талию.

— Может, Глашка оставит нас на минут пятнадцать? — вдруг лукаво прошептала Настя мне в самое ухо, обдав разгоряченную кожу горячим дыханием.

— Не обижай меня пятнадцатью минутами, радость моя. Мне с тобой и часа будет мало, — хрипловато ответил я, с неохотой разжимая объятия.

С превеликим бы удовольствием я прямо сейчас послал бы Глашу не просто за дверь, а куда-нибудь на другой конец города. Но время действительно не терпело. Уже пора бы и встречать наш выезд. Тем более что я расстарался и нанял извозчика с куда как более ухоженной бричкой и сытыми рысаками, что стоило по местным меркам весьма недешево, но статус обязывал.

Сборы заняли еще около часа, и это было то еще испытание. Я с превеликим трудом, кряхтя и поминая всех святых, втиснулся в жесткие, словно деревянные, рамки парадного фрака, скроенного по последней моде.

Но главная проблема поджидала впереди: нужно было завязать шейный платок. Это не просто кусок ткани, это своего рода местный галстук, сложнейшее архитектурное сооружение из накрахмаленного батиста, и без такого атрибута в приличном обществе делать нечего — засмеют.

Мои пальцы, привыкшие к перу категорически отказывались вязать нужные узлы. И тут настоящим спасением стало появление тещи, которая твердой рукой и с профессионализмом бывалого секунданта пришла на помощь, соорудив на моей шее нечто пышное и безукоризненное.

— Я не одобряю! — решительно сказала Елизавета Леонтьевна, и сразу же, взяв Андрюшу за руку, ушла из верхней комнаты, где мы и готовились к выезду.

Знаю я, что она не одобряет — то, что со мной отправиться Настя. А там будет и принц Ольденбургский и другие, по части, недоброжелатели. Но это выбор Анастасии Григорьевны. Она приняла за истину, что бежать от проблем — точно не выход из положения.

А потом вы поехали. Всего-то пять минут заняла неспешная прогулка в, по сути, соседний квартал. Но статус обязывал явиться не пешком. Это своего рода маркер. Нет возможности нанять выезд? Так и не стремись в высший свет губернии.

Резиденция генерал-губернатора, великолепный каменный особняк на Волжской набережной, встретила нас суетой и огнями. Вереница изысканных экипажей растянулась на сотню метров, повсюду сновали лакеи в богато расшитых ливреях, принимая лошадей и открывая дверцы.

Как только мы вышли из прохладной ярославской ночи и поднялись по широкой парадной лестнице, щедро застеленной толстым красным ковром, нас тут же накрыла плотная, сбивающая с ног волна звуков и запахов. Виртуозно играющий на хорах струнный оркестр, непрерывное шуршание тяжелых шелковых и бархатных юбок, многоголосый гул сотен людей и густой, почти осязаемый, спертый аромат пачули, мускуса, пудры и плавящегося воска.

А сколько запахов духов! Нос резало. Это как в лифте встретиться с девочкой-подростком, которая тайком от матери вылила на себя полфлакона французских духов, которые мама-разведенка за большие деньги купила, чтобы покорить коллегу по работе.

Снаружи дом губернатора Ярославской губернии выглядел не сказать чтобы исполинским — может быть, лишь немного больше, чем особняк того же полковника Ловишникова или дом Самойлова. Однако, как оказалось, внутри пространство было организовано с поразительным размахом. Жилая зона была урезана до минимума, зато бальный зал казался поистине огромным, словно весь этот дом строили исключительно ради него.

Когда я зашел в это колоссальное помещение, залитое светом хрустальных люстр с сотнями свечей, я невольно стал оглядываться по сторонам и коситься наверх. Мой ум тут же начал просчитывать нагрузки. Мне всё казалось, что