Московское небо - Константин Градов

улицы тепло ударило в лицо так, что защипало кожу. Гладков сидел у стены, строгал ножом щепу для растопки, тонкую, длинную, складывал в кучку у ноги. Гармонь его лежала рядом, в чехле, и чехол он с Нового года не открывал. Морозов чистил ногтем крышку своих часов, открывал, закрывал, открывал — привычка, к которой все привыкли и которую никто не замечал. Панин сидел над картой, отмечал что-то огрызком карандаша, считал в столбик на полях — он всё считал, этот молодой, расстояния, время, остаток горючего, будто числа держали его крепче, чем слова.

Я сел напротив Панина. Завтра он шёл за мной ведомым: Захаров на земле, а пары без второго не бывает.

— Ленты у тебя кто набивает, — спросил я.

— Сам набиваю, — Панин не оторвался от карандаша.

— Покажешь утром, как набил. Перед вылетом.

Он поднял на меня глаза, понял, что это не недоверие, а порядок, и опустил обратно к полям карты. Кивать не стал, и хорошо. Я достал кисет — не свой, Павлюченкин, тот, что остался у меня с осени, — подержал в руке. В нём было на две закрутки, не больше, и я их не трогал всю зиму. Подержал и убрал обратно в нагрудный, к тетрадке. Свою махорку взял из другого кармана, свернул, прикурил от уголька, который Гладков подал мне на кончике ножа.

— Дуся обещала к ужину горячего, — сказал Гладков, не отрываясь от щепы. — В термосе принесёт. Говорит, лишнего налила.

Лишнего она наливала всегда. Это у неё называлось «по ошибке».

Обер-лейтенант Вернер Фосс вышел к капонирам затемно, и первое, что он сделал, — поднял воротник.

Шёлковый шарф он завёл под воротник кожаной куртки, как делал всегда, ещё с Франции. Шарф прислала мать из Гамбурга в первую военную зиму — тонкий, серый, ни на что не годный против этого мороза, и Фосс носил его не для тепла. Тепла от него не было. От русской зимы вообще не было тепла ни от чего — ни от шарфа, ни от шнапса, ни от писем, в которых Mutter писала, что в Гамбурге тоже холодно, и не понимала, о каком холоде идёт речь.

Капонир слева пустовал второй день. Машину туда уже не вернут, и говорить об этом не было нужды никому. В сводке напротив фамилии стоял прочерк, и графа закрывалась прочерком чаще, чем обещали летом. Фосс этого не считал вслух. Он считал про себя, ровно, как считают остаток горючего на обратном плече: столько было осенью, столько в строю теперь.

«Фридрих» с первого раза не пошёл. Механик гонял подогретое масло, дул в патрубки, бил ладонью по кожуху, и мотор взялся только со второй, кашлянув белым выхлопом в темноту. Фосс прогрел его дольше нормы, проверил приборы, проверил ленты пулемётов сам, не доверяя оружейнику в такой мороз. Закурил последнюю перед вылетом «Юно», затянулся дважды и затоптал её каблуком в наст. Каблук вошёл в снег глубоко, по самый рант.

С утра их перегнали с Орши на передовой подскок, ближе к линии, и уже оттуда дали патруль и прикрытие над участком, где русские третью неделю лезли на Сычёвку и клали под неё своих штурмовиков пачками. Орша оставалась базой, куда возвращались не каждый день. Фосс этот участок знал. Знал и машины — горбатые, тяжёлые, на бронекоробке, которую не всякая очередь брала в лоб. Их сбивали грамотнее всего на отходе, снизу-сзади, когда они уже отработали по земле и уходили низом, прижавшись брюхом к снегу, без скорости, без высоты. Нужно было только поймать момент, когда они отвернут от цели.

В то утро он зашёл на четвёрку из облака и не достал. Они провалились вниз, в нижний слой, и слой их закрыл — быстро, без паники, как уходят те, кто уже не первый месяц уходит так и кого этому научила не школа, а зима. В последнем разрыве, перед тем как потерять их в вате, Фосс отметил на борту головной машины белое пятно цифры. Одна цифра, простая, крупно набитая по борту белилами. Разобрать не успел. Может, семёрка, может, нет. Он не пошёл за ними в облако к самой земле — это было бы глупо, а Фосс глупо не воевал и потому был ещё жив.

Он запомнил это белое пятно без всякого чувства — так, как запоминают примету на дороге, поворот, сломанное дерево. Mutter, думал он, набирая высоту обратно к своим, скоро напишу тебе длиннее, сейчас нет времени. Берлин обещал ещё летом, что к зиме всё кончится. Зима была на исходе, и не кончилось ничего.

Двадцать четвёртого разошлось.

Прокопенко грел мотор с темна. Я пришёл на стоянку, когда восток только серел, и он уже стоял у семёрки с лампой, в той же серой тряпке, обмотанной вокруг кисти вместо варежки, — голой рукой за металл в такой мороз не возьмёшься, прилипнет.

— На масло считал до десяти, — сказал он, не оборачиваясь. — Со второй взялась. Лыжи проверил, держат. Эрэсы подвесили.

Я обошёл семёрку кругом, как всегда, слева, против часовой. Лонжерон в инее. Прокопенко провёл по нему ладонью, согнал иней сухой пылью, без следа влаги — в такой холод иней не тает от руки, отходит порошком.

— Панин сегодня справа за мной, — сказал я ему зачем-то.

— Знаю. — Он подоткнул тряпку. — Ты за ним приглядывай. Молодой ровно держать ещё не умеет.

Взлетели в восемь с небольшим, по укатанной лыжне, четвёркой: я с Паниным, Гладков с Шестаковым. Высоту набирали долго. Машина с эрэсами тяжёлая, мотор тянул на пределе, и я держал газ ровно, без рывков, чтоб Панин держался за мной и не рыскал. Под нами уходила назад знакомая земля — лес, поле, излом реки, по которому я выходил на цель третий раз и который знал теперь как линию на ладони. Высота восемьсот. В кабине было терпимо: мороз против января спал, ноги не деревенели.

Панин держался. Но не так. Захаров за этот год прирос мне к правому крылу так, что я его не видел и знал, что он там, — по тени справа, по тому, как она ложится и держится. Панин сидел чуть дальше и чуть выше, чем нужно, подрабатывал газом невпопад, и я всё время чувствовал это место за плечом как занятое не тем. Это хуже пустого. Пустое место не отвлекает. Чужое — отвлекает.

Облачность шла слоями. Над целью рваная, метров