Искусственный завет - Вадим Юрьевич Панов

Кристи, наверное, не услышала, что говорят о ней, потому что в спальню её не пустили. Как и вчера.

– Ты меня понял? – Она мягко провела пальцами по его груди.

– Я не вламывался, а вежливо позвонил.

– Нужно было позвонить до того, как ты оказался у подъезда.

– Почему? – удивился Граф.

– Я могла быть не одна, – объяснила Райма. – И сказала бы, что не хочу тебя видеть.

– Вот тогда бы мне пришлось вломиться.

– Зачем? – удивилась она.

– Чтобы посмотреть, из-за кого ты не хочешь меня видеть.

– А он бы тебя за это избил. – Девушка потёрлась о Графа щекой.

– Я видел, как ты дерёшься. – Лаврентий зевнул. – Меня и ты можешь избить.

– Не уверена, если честно.

– Я ведь не буду сопротивляться.

– А. – Райма вновь провела пальцами по груди мужчины. – Почему я тебя терплю?

– По той же причине, по которой я среди ночи пришёл к тебе.

– Потому что захотел?

– Потому не захотел идти никуда больше, только к тебе.

Она поняла, что он сказал. Только не знала, как правильно реагировать, потому что ей казалось, что как бы она ни среагировала, получится не по-настоящему. Поэтому она промолчала. Но прижалась к нему чуть крепче. Он понял её ответ и тоже прижал. Чуть крепче. И даже потянулся и поцеловал Райму в волосы. И спросил:

– Сделать тебе кофе?

– В постель? – уточнила она.

– Разумеется.

– Сделай. И круассан с мёдом тоже принеси.

– Где они продаются?

Райма привстала и посмотрела Графу в глаза:

– Ты готов сходить в булочную?

– А у меня есть выбор?

– Никогда бы не подумала, что ты настолько милый. – Она поцеловала Лаврентия в нос. – Никуда не ходи. Сделай глазунью из двух яиц и пару тостов.

– И кофе?

– И кофе, – подтвердила девушка.

– В постель?

– В постель. А если Кристи будет просить поесть, скажи, что я её потом накормлю.

– Договорились.

Лаврентий поднялся с кровати, сделал шаг к двери и услышал:

– Открой дверь гардеробной. Пожалуйста.

Обернулся. Увидел, что Райма уже не лежит расслабленно, а сидит на кровати, обхватив колени руками и смотрит… нет, не настороженно, но почему-то взволнованно. Смотрит ему в глаза. Граф молча кивнул и открыл дверцу.

– Две полки справа, – сказала девушка не очень уверенно. – Я купила шмотки, чтобы ты мог переодеться, и не дай бог они тебе не понравятся.

Трусы, носки, пара футболок, джинсы. Он прикоснулся к ним и замер.

– Они замечательные.

Райма хотела спросить: «Что не так?», а потом вдруг поняла, что всё услышала – его благодарность, его отношение, его чувства. В его прикосновении к вещам, которыми она о нём позаботилась, в паузе, в едва заметной улыбке. Он показал, какой может быть настоящая реакция, как пару минут назад девушка показала, что прижаться – это тоже ответ, один из самых громких. И Райма поняла. Поднялась с кровати, подошла и поцеловала его в губы. Крепко.

– Ты действительно перехотела круассан? – спросил Граф после долгого поцелуя, продолжая обнимать девушку за талию.

– Из подъезда направо, в моём же доме. Мёд у меня есть.

– Тогда я скоро.

Он не хотел разжимать объятия. А она наконец-то нашла настоящие слова:

– Ты – первый мужчина, который заполучил место в моём шкафу. Первый и последний.

– Не зарекайся, – тихо сказал он, глядя девушке в глаза.

– Я не зарекаюсь, Граф, я говорю, как будет, – твёрдо ответила Райма, отвечая на его взгляд. – Моя Вечность – это ты. Сколько бы она ни длилась – это ты, потому что благодаря тебе в ней появилось нечто большее, чем время.

///

– Он опять был у твой дочери. – Саймон блестяще владел голосом, и сейчас Жерар Юнкер увидел перед собой римского императора, раздумывающего, как продемонстрировать подданным большой палец правой руки. Но склоняющегося к тому, что палец должен указывать на землю.

– Он до сих пор у неё. – Юнкер сам не знал, как ухитрился сохранить самообладание.

– Тебе достаточно того, что Граф пообещал не обижать Райму?

– Это для меня важно, – не стал скрывать Жерар.

– Важно только то, что мы делаем. – Сейчас император был убедителен – он говорил с верным и абсолютно преданным приближённым, которого не хотел обижать. – А слова этого прототипа не важны, ведь это всего лишь слова. Граф произносит их постоянно и меняет в зависимости от того, чего хочет добиться. Он хотел, чтобы ты ему поверил, – и сказал то, что ты хотел услышать. Разве нет?

– Всё так.

– Тогда почему ты позволяешь ему быть с твоей дочерью?

Ночь у Юнкера выдалась беспокойной и бессонной. После ухода Графа Жерар выпил с полбутылки виски, всё никак не мог остановиться, но легче не стало. Даже заснуть мертвецки пьяным сном, как он рассчитывал, не получилось: ворочался, не в силах ни прогнать, ни заглушить мысли, ругался и забылся лишь под утро. На работу явился помятым и сильно не в духе, получил сообщение с просьбой-приказом явиться в пентхаус, поднялся, какое-то время терпеливо слушал сентенции Саймона, а теперь неожиданно спросил:

– Ты когда-нибудь слышал о Снежной королеве?

Саймон прищурился, вспоминая сказку до последней запятой, после чего кивнул:

– Разумеется. Почему ты спросил?

– Потому что у неё было холодное сердце, Саймон, такое же, как у тебя, такое же, как у всех нейров на свете. – Юнкер помолчал. – И такое же, как у Раймы.

– И что? – в голосе Саймона послышалось нетерпение, он не любил длинных речей.

– Мне кажется, Лаврентий растопил этот лёд. Как Герда растопила лёд сердца Кая.

Райма не просто выделила Графу две полки, она купила ему одежду, причём не заказала где-то с доставкой, а сама отправилась в торговый центр и выбрала – это обстоятельство потрясло Юнкера. Однако собеседник с ним не согласился.

– Это невозможно, Жерар. – Теперь Саймон старался говорить предельно мягко. – Ты очень этого хочешь, поэтому отказываешься принимать, что это невозможно. И не забывай, что «Снежная королева» – сказка. Растопив ледяное сердце, Герда убила бы Кая.

Юнкер едва заметно улыбнулся.

– Сто лет назад сказкой был ты, Саймон, – разум, составленный из единиц и нулей. А сказке о ледяном сердце намного больше ста лет. И она, вполне возможно, тоже стала былью.

– Нет подтверждающих фактов.

– Вдруг мы становимся свидетелями чуда? А чуду не нужны факты.

– Тебе бы этого хотелось?

А вот теперь – никакой улыбки на лице, даже следа нет, даже намёка. А вот грусть – есть, грусти более чем достаточно, той самой, которая не давала Юнкеру спать до утра.

– Я надеюсь, что чуда не случится, – сказал он медленно.

– Почему? – с искренним любопытством поинтересовался Саймон.

– Потому что за чудо ты