Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

в будущем, о чем люди имели лишь самое смутное представление, ученый не подозревал. Оставив читальную залу, он прошел в свою комнату, добрую половину которой занимал громадный буковый стол, сплошь заваленный папирусами, как чистыми, так и исписанными. Эратосфен придвинув к столу обитый ворсистой тканью табурет, уселся и взял крайний лист, исписанный не более трети. Прищурив глаза, увы, утратившие былую зоркость, ученый старательно, неторопливо водя пером из тростника, вывел: «Дойдя до Евфрата богоподобный Александр прослышал от одного из своих друзей о забавном происшествии. Ему поведали, что некие слуги его разделились на две партии, главарь одной из них назвался Дарием, а возглавивший вторую — Александром. Обе партии сошлись в поле за шатрами и принялись метать друг в друга комья земли, а потом, осерчав, пустили в ход камни и даже дубины. Узнав об этом…

Негромкий кашель от двери прервал написанное на половине Фразы. Не скрывая неудовольствия, географ повернул голову.

— Я помешал тебе, досточтимый Эратосфен?!

Как будто не видно! — захотелось буркнуть библиотекарю, но он сдержался. Застывший на пороге Аполлоний славился редкой обидчивостью.

— Что ты, мой друг, вовсе нет. Я просто кое-что подправлял. Поэт воспринял этот ответ как приглашение войти и шагнул через порог. Выглядел он взволнованным: волосы всклокочены, Под губой красовалось черное пятно — пиит по рассеянности почесал подбородок прямо пером. Можно представить, как потешались мужи, встречавшие чудака-стихотворца в коридорах Мусейона!

— Я пришел поблагодарить тебя, достойный муж за твою поддержку и спасение от злобных Гонтия речей! — воскликнул Аполлоний, привычно сбиваясь с вольной речи на поэтическую строфу.

— Не стоит добрых слов твоих! Мала услуга! — не растерявшись, в тон Аполлонию воскликнул не чуждый поэтического дара Эратосфен. Раздражение, вызванное незваным визитом, улетучилось. Он по-доброму относился к чудаковатому уроженцу Родоса, считавшемуся даровитым поэтом. — Что добивался от тебя несносный Гонтий?

Аполлоний отмахнулся движением изнеженной, не познавшей физического труда руки.

— Как всегда! Что ждать от грубияна и невежи?! Сей новоявленный зоил, Гомера бич, тревожил имя старца, виня в невежестве, незнании, несовершенстве слога! Кого?! Гомера! — Взор Аполлония пылал негодованием и скорбью — странное сочетание!

В Эратосфене пробудилось подобие интереса.

— И в чем же именно нашему зоилу не по нраву Гомер?

— Он обвинил его в незнании обычаев той отдаленной нам эпохи! — Библиотекарь подумал и пожал плечами. Подобное равнодушие, отмеченное отсутствием праведного гнева, обескуражило поэта. — Как, ты не возмущен?!

— По правде говоря, нет, мой друг. Гомеру не откажешь ни в знании языка, ни в изысканности слога, что, по моему мнению, первостепенно, ведь назначенье каждого поэта доставить наслаждение, а не поучать. Но многое, о чем он пишет, не соответствует действительности жизни.

— Как?! — У Аполлония от подобного кощунства сел голос. Силы словно оставили поэта и за неимением в зале второго кресла он опустил тощий зад прямо на край стола, выпростав из-под туники покрытые густым сивым волосом птичьи ноги.

— А вот так! Как поэт Гомер непревзойден и недостижим, а вот с обличием земель, упоминаемых в его поэмах, он явно не был знаком!

— Как, Гомер не знал Эллады, Трои или Крита?! — Звуки вылетали из глотки поэта стуком горошинок в бычьем пузыре, морщинистые щеки пунцовели негодованием.

— Знал, но очень приблизительно. И нередко ошибался. Что вовсе не умаляет его величия и заслуг перед нашей культурой.

Эти слова Эратосфена окончательно добили гостя, оскопив пышный стиль стихотворца до элементарности местоимений и междометий.

— Ты… О, ты… И ты…

Географ понял, что перегнул палку. Он и впрямь порой позволял себе критиковать великих, отмечая ошибки и несуразности, — следствие излишней доверчивости и поэтической увлеченности, — но знал в том меру. Тем более великой ошибкой было делать это в присутствии Аполлония, восторженного гомерова поклонника.

— Мой друг, не стоит так горячиться! Ты неверно истолковал мои слова. Будь поспокойней, не то кровь хлынет в голову. — С этими словами Эратосфен поспешно извлек из тени подле стола вместительный киаф, наполненный, как нетрудно догадаться, отнюдь не родниковой водой. Килик был лишь один, но ничто не мешало пить чашу примирения по очереди. Аккуратно, стараясь не расплескать, Эратосфен наполнил килик до краев. — Выпей, не горячись. Я, как и ты, восторженный слуга Гомера!

— Ты… — Никак не мог совладать с захлестнувшим его возмущением поэт. — Ты…

— Не помешаю?!

От неожиданности Эратосфен дернул рукой: доброе вино лужицей растеклось по столу, попало и на папирус. Хозяин и гость уставились на невесть откуда взявшуюся девушку, а если быть совершенно последовательным — деву неописуемой красоты. Невысокая, ладная — насколько позволял судить одетый не по погоде пеплос — и поразительно привлекательная. Незнакомка сияла голубыми глазами, чуть припухлые губки навевали мысли о сладости поцелуев… Впрочем, и все остальные формы были столь совершенны, что окажись тут Поликтет или Мирон, они немедленно ухватились бы за резец. Но как…

— Кто ты и как ты очутилась здесь? — выдавил, разом прекратив заикаться, суеверный, как и подобает поэту, Аполлоний, на всякий случай погладив прозрачный камешек на украшавшем запястье браслете — оберег от злых духов, в которых верят люди Востока.

— Вошла.

— Вошла — и все?

— Да, — подтвердила незнакомка. — Вы были слишком заняты спором.

— А… — Аполлоний с облегчением расслабился.

— Позволь узнать, кто ты, прелестница, способная затмить красотою саму Афродиту? — спросил географ.

— Судьба, — ответила девушка, блеснув в улыбке ровными жемчужными зубками.

— О, я всегда подозревал, что моя судьба прекрасна, но чтоб настолько! — галантно воскликнул поэт. — Но как же зовут мою судьбу? Афродита?

Гостья задумалась.

— Когда-то меня звали и так. Но я предпочитаю другое имя Леда. Так назвала меня мать.

— Та самая Леда, что родила Елену? — продолжал упиваться ученостью Аполлоний, неприметным, как ему показалось, движением прикрыв туникой тощие ноги.

— Нет, думаю, та самая Леда, что была рождена Еленой.

— Наверно… — согласился поэт внезапно осевшим голосом. — Ты и впрямь прекраснее самой Елены.

— Так и должно быть, ибо есть образ и есть подобие, — туманно заметила гостья. — Мне показалось, вы нашли достойную тему для спора?

— Да так… — ответил, не отвечая, Эратосфен, не в силах оторвать взор от лица гостьи. — Мы обсуждали достоинства и недостатки поэм великого Гомера.

— Недостатки! — фыркнул, было заводясь, оживший Аполлоний, но девушка бесцеремонно оборвала пиита.

— И что же?

— Гомер нередко ошибался, — сказал Эратосфен.

— В описании земель, каких по незрячести глаз никогда не видел?

— Как ты догадалась?! — удивился географ.

— Ты забываешь, что Судьба не нуждается в догадках. Ей ведомо все, как сбывшееся, так и грядущее. — Гостья улыбнулась неведомой мысли. — И даже несбываемое. И что вы порешили?

— Гомер вне критики и нелепых обвинений! — тонко, петушиным криком провозгласил