Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

— А почему бы тебе не спросить его самому? Вы ведь неплохо знакомы.

Посвященный криво усмехнулся.

— Это не ответ. Ты не хочешь ответить мне.

— Не могу, — поправил блеклый голос. — Чтобы получить такой ответ, ты должен пожертвовать большим, чем жизнь не познавшего мир юнца. Подобный ответ может получить лишь тот, Кто пожертвует собой. Он узнает все, мельчайшую грань бытия.

— Какой смысл знать о бытии, будучи небытием? — хмыкнул Кеельсее.

— Какой смысл выдавать сокровенные тайны, не получая взамен новых? — вопросом на вопрос ответил Оракул.

— Значит, не договорились?

— Нет, — подтвердил голос.

Кеельсее не выглядел огорченным.

— Ну и черт с тобой!

Посвященный отступил назад, а потом и вовсе сошел с платформы, давая понять, что разговор закончен. Омту последовал за ним. Кристалл медленно погас, вобрав в себя свечение.

Тем же путем, что и вошли, путники покинули храм. Когда они оказались снаружи, в небе готовилась заалеть заря. Кеельсее кивнул Омту, триста шестьдесят восьмому по счету жрецу Сета.

— До встречи. Живи долго и счастливо.

— Пусть будет равен веку твой день, — ответил Омту.

Гость улыбнулся.

— Оно так и есть!

Потом он повернулся и ушел в темноту — в ночь, напоенную сладкими запахами пустыни…

1.8

Читальная зала Мусейона устроена таким образом, что солнце проникает в нее ранним утром и исчезает лишь на закате. Тому способствуют две колоннады, щедро открывающие доступ свету, одна из которых выходит на северо-восток, а другая — на юго-запад. Льющиеся между колонн потоки лучей наполняют жизнью стеллажи с пергаментными свитками, бюсты ученых мужей, коим следовало подражать, и три ряда роскошных, с поистине царской щедростью отделанных мрамором столов, доступных как убеленному сединами филологу иль геометру, так и вчерашнему школяру. Птолемеи, не в пример другим царям, не жалели денег на науки, будь то весьма нужные государству арифметика иль фортификация, будь то совершенно бесполезные в представлении земных владык философия и филология. Птолемей, сын Лага, воздвиг прекрасный Мусейон, «клетку у муз», как его еще называли, — «В Египте прибежище многих народов, кормится много ученых мужей буквоедов — все это в клетке у муз», — предмет зависти самых могущественных государей: с залами для лекций, трапезной, обсерваторией, прозекторской, хранилищами коллекций растений и животных. Его преемники, неспособные превзойти столь грандиозное деяние, довольствовались тем, что поддерживали на надлежащем уровне обеспечение ученых мужей достойной пищей, добротной одеждой, удобным жильем, а также всем тем, что потребно для достижения знаний — книгами, кипами чистых папирусов, чернилами, перьями и прочей канцелярской безделицей. Всего было в достатке — и света, и перьев, и чернил. Всего…

Эратосфен окинул внимательным взором длинные шеренги столов, примерно половина которых была занята. Одни ученые изучали пожелтевшие от времени папирусные свитки, доставая их из бесчисленных ниш в стенах, другие марали свежие листы, третьи, позевывая, посматривали по сторонам, пытаясь придумать себе занятие. Меж рядами неслышно бегали два служки, разносившие свежие перья, чернила, папирусы. В дальнем конце залы филолог Гонтий, известный бузотер и скандалист, о чем-то спорил со своим собратом Аполлонием, человеком, напротив, мирным. Гонтий наступал, Аполлоний пятился, тшась спастись от нападок ретивого оппонента. Эратосфен перехватил его умоляющий взгляд и поспешил на помощь — к тому обязывала немалая должность заведующего библиотекой.

Спор был, как и подобает, научный. Гонтий пытался доказать несостоятельность Гомера в вопросах географии, Аполлоний, человек робкий, даже пугливый, не возражал, но и не спешил согласиться, чем приводил оппонента в неистовство. Ценою немалых усилий Эратосфену удалось вызволить бедолагу Аполлония, пообещав его противнику организовать диспут по столь волнующей теме.

Аполлоний бежал прочь, за ним сумел ускользнуть и Эратосфен, накормив сверх меры разгоряченного Гонтия басней про неотложные дела. Еще раз пройдясь между рядами и убедившись, что все в полном порядке, Эратосфен направился к себе.

В отличие от прочих ученых Эратосфен имел собственный кабинет, положенный ему как заведовавшему библиотекой. Он получил эту должность за многие заслуги — труды по истории, филологии, грамматике, астрономии. Ведь это Эратосфен одолел неразрешимое прежде уравнение а: х = х: у = у: в. Он же придумал метод обособления первых чисел из последовательности чисел натуральных.

Теперь Эратосфена занимала иная задача. В бытность прежнего повелителя он был назначен наставником наследника Птолемея, по восшествии на престол объявившего себя Отцелюбом. Эратосфен преподавал царственному юнцу науки. Наследник был неглуп, но ленив и непостоянен во вкусах, отдавая должное разве что филологии.

Но учителя полюбил, чем способствовал возвышению Эратосфена. Киренец вошел в ближний круг царя, пользовался его расположением и доверием. Эвергет, правитель честолюбивый, вынашивавший великие планы, поручил Эратосфену составить описание мира: от Геркулесовых столпов до непокоримых вершин Инда. Объезд земли[4K20] не привлекал Эратосфена прежде, хотя наш герой и славился разносторонностью интересов. Но просьба сиятельного Эвергета, мужа с извечно скучающим выражением на утомленном лице, не могла не польстить ученику Каллимаха. Эратосфен взялся исполнить поручение — сначала с ленцой, но постепенно увлекшись.

Он не ограничивался традиционным описанием земель, как делали до него Геродот, Гекатей или Дикеарх. Он придерживался системы Евдокса, твердившего о шарообразности Земли, он первым подчинил описание земной поверхности принципам математики, измерив окружность земного шара с ничтожной — в чем убедились потомки — погрешностью, зафиксировав расстояния между странами и городами. Наверно, он не всегда и не во всем был точен и уж тем более прав, ибо, опираясь на мнения многих предшественников, не отличался последовательностью, за что и получил насмешливое прозвище Бета — вечно второй. Но то злословие завистников. Люди ж, симпатизировавшие Эратосфену, величали его за обширность знаний Пентафлом.

И право, никто не сделал для описания земли так много, никто не сумел столь гармонично связать воедино столь разные науки — от математики и астрономии до филологии и истории, объединив их в целое — описание стран, проживающих там людей, обычаев и событий. Недаром название труда Эратосфена — Географика — даст имя науке о земле в самом широком его понятии — о народах и людях, странах и городах, диковинах природы и творениях рук человеческих. Как Геродот открыл современникам и потомкам мир истории — событий произошедших и преходящих, так Эратосфен открыл не менее причудливый мир географии — пространств, отмеченных теми событиями. Но если Геродот остался в памяти поколений Отцом истории, Эратосфен Отцом географии так и не стал, в силу своей непоследовательности и двойственности суждений воспринятый потомками Бетой — вечно вторым, кому было отказано в первенстве завистливыми собратьями по перу.

Впрочем, обо всем этом, должном случиться лишь