Учитель Пения - Василий Павлович Щепетнёв

Я принимал благодарность и чувствовал, как внутри ворочается что-то тяжелое, холодное. Не стыд. Стыд я отморозил ещё в сорок первом. Что-то другое. Похожее на усталость. Бесконечную, соленую, как морская вода, усталость от лжи, которая стала правдой, и правды, которая давно превратилась в ложь.

Я попрощался с ребятней до конца осенних каникул. Какая-никакая, а передышка для детей. По дому помогать будут, по хозяйству, ну, и погуляют немножко, «игры на воздухе развивают крупную моторику» — это я «Учительскую газету» читаю. Полезная газета. «Советская педагогическая наука по праву занимает ведущее положение в мире», пишут в ней, и пишут не без основания. В Праге, конечно, я видел гимназии и побогаче нашей Второй школы, и учителя там более образованы, но вот ученики наши — они Зуброво фашистам без боя не сдадут, не ждите. И Чернозёмск не сдадут, и Москву. Ничего не сдадут.

Я смотрю вслед уходящим детям. Петька Сидоров, обернувшись, машет мне рукой. Я машу в ответ. Не учат сдаваться в наших школах, не тот курс, не то воспитание. Учат брать высоту, даже если высота эта — всего лишь сцена ДК «Карлуша».

Дети разошлись по домам, ведомые матерями. Учительницы тоже разошлись.

Я остался один у крыльца «Карлуши». Вечерело. Стоял и смотрел, как зажигаются фонари.

Из дверей вышел Петриенко, жонглёр. Закурил, кивнул мне:

— Слышал твоих пацанов. Ничего так пели.

— Спасибо.

— Ну и молодцы. — Он выдохнул дым в темнеющее небо. — А я вот всю войну в эвакуации проторчал. Артистом числился, перед ранеными выступал. Только они не смотрели. У них глаза были… другие. Как у тебя сейчас.

Я промолчал. Петриенко докурил, бросил окурок в урну и ушел обратно. Ему выступать во втором отделении.

А я всё стоял. Смотрел на фонари, на звезды, которые начинали проступать на небе, на редкие огоньки машин. В кармане гимнастерки лежала бумажка — заключение Чернозёмского отделения Союза писателей. Патриотично. Соответствует духу времени. Рекомендовано к публикации.

Во втором отделении я буду аккомпанировать «Березке». Работа есть работа. А душа… душа подождет. Она уже научилась ждать. ещё с сорок первого.

Я вернулся в Закулисье. Теперь к «Березке». Танцовщицы волновались не меньше октябрят, но мой приход немножко их успокоил. Нет, не буду скромничать — не немножко. Одно дело — простой аккомпаниатор, другое — Герой Советского Союза. Он и не в таких переделках побывал, его выступлением на сцене не смутишь. И сам победит, и нас за собой поведёт — так примерно, думали они.

Ольга посмотрела на меня с той особенной смесью восхищения и опаски, которую я уже научился распознавать. В ее глазах я был не просто человеком с аккордеоном. Я был живым доказательством того, что страна, которая посылает своих сыновей в бой, умеет их награждать. Красивая конструкция. Жертва и награда, кровь и орденская лента.

Военный факт: авторитет командира — половина успеха. Я, конечно, не командир им, но мое присутствие тоже внушает уверенность в благополучном исходе. Благополучный исход сегодня — это станцевать «Молдовеняску» так, чтобы старики прослезились, а партийное начальство согласно кивало в такт.

Антракт!

В антракте мы должны находиться в служебных помещениях. В вестибюль и, упаси Боже, в буфет не выходить! Таинство сцены должно быть сохранено — официальное объяснение. Буфет работает для «знатных людей», по пайковым ценам, на вас не рассчитано — объяснение реальное.

Я смотрю на дверь буфета, приоткрытую, откуда доносится звон посуды и вкусный запах чего-то жареного. Котлеты, наверное. Или, может быть, даже севрюжатина с хреном, о которой шептались в гримерке. Знатные люди едят севрюжатину. А мы — храним таинство сцены. Священные коровы искусства, которых не кормят, чтобы лучше танцевали.

Но все принимают это как должное. Да и не наедаются плясуны перед выступлением. Истинная правда. Хотя, думаю, если бы им предложили выбор между таинством сцены и горячей котлетой, некоторые задумались бы. Но выбора не дают. Выбор — это привилегия знатных людей.

Для снятия напряжения я стал рассказывать одну историю: как в час жаркого весеннего заката на Патриарших прудах появилось двое граждан, попутно объясняя, что Патриаршие пруды — это прежнее название нынешних Пионерских прудов, и мест, прилегающих к ним. В Москве. Когда мы поедем в Москву, я непременно свожу их туда на экскурсию.

Я рассказываю, а сам думаю: когда это мы поедем в Москву? И поедем ли вообще? «Березка» — самодеятельный ансамбль из Чернозёмска. Максимум, что нам светит, — это областной смотр, грамота за третье место и коллективное фото на фоне ДК. Но девушки слушают, раскрыв рты. Для них Москва — это сказка, это Красная площадь, Мавзолей, огни на улице Горького. И таинственные Патриаршие пруды, где когда-то, в другой истории, происходили странные вещи.

Борис Анатольевич теперь смотрел на меня с изумлением, но Золотая Звезда Героя хранила обладателя от вмешательства. Да и как вмешаться? Скажешь что-нибудь не то — а я, между прочим, кровь проливал. Неудобно получается. Дипломатия закулисья тоньше, чем кажется.

Девушки слушали, позабыв обо всем, и лишь за десять минут до выступления, когда в белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца Ирода Великого вышел прокуратор Иудеи Понтий Пилат, Борис Анатольевич всё же вмешался:

— Время разминки.

Разминка — дело архиважное, и я немедленно умолк. Булгаков подождёт. И прокуратор подождёт. А вот мышцы у девушек могут остыть, и тогда остынет и «Молдовеняска». Искусство нам этого не простит.

Я смотрю, как они тянут носочки, как Ольга прогибается в спине, как Света, вторая солистка, поправляет сбрую. Они красивые. Молодые. Им бы замуж, детей, жизнь обычную, человеческую. А они тут, в «Карлуше», перед знатными людьми, доказывают, что провинция тоже умеет плясать. И я им помогаю. Я, Герой Советского Союза, аккомпанирую им на аккордеоне, потому что так сложилась жизнь.

После разминки сразу пошли на сцену.

Выступали девушки здорово, без скидки на провинцию. Борис Анатольевич — большой мастер. И я старался. Пальцы бегали по кнопкам сами, на автомате, а мысли где-то далеко. Там, где пахнет порохом и сырой землей. Где вместо аплодисментов — разрывы снарядов. Где «бис» никто не кричит, потому что некому.

Но больше всего успехом номер обязан именно девушкам. А успех был такой, что «Молдовеняску» пришлось исполнять на бис. Что-то в танце появилось такое, чего не было на репетиции. Недосказанность, надежда, мечта. Возможно, история, рассказанная мной, повлияла? Гадать не