Хроники Дердейна. Трилогия - Джек Холбрук Вэнс

скуку, достал хитан. Убежденный в своем мастерстве и в том, что оно вызывает у Этцвейна завистливое восхищение, ветровой пытался сыграть мазурку из классического репертуара, известную Этцвейну в двенадцати вариантах. Казалло исполнял мелодию неуклюже, но старательно и почти без ошибок. Тем не менее в одной из модуляций он непременно брал неправильный аккорд. Этцвейн, наливавшийся желчью после каждого повторения фальшивой гармонии, не вытерпел:

– Это невозможно, в конце концов! Если тебе невтерпеж бренчать, по крайней мере, выучи аккорды!

Казалло насмешливо поднял брови:

– Друг мой, эта пьеса – «Огненные подсолнечники» – традиционно исполняется именно так. Боюсь, у вас плохой слух.

– В общем и в целом мелодию можно распознать, хотя я неоднократно слышал ее в правильном исполнении.

Казалло лениво протянул хитан:

– Будьте добры, наставьте меня на путь истинный. Я буду чрезвычайно признателен.

Этцвейн схватил инструмент, чуть ослабил высоко настроенную струну большого пальца[25] и сыграл мазурку правильно – пожалуй, с излишней показной легкостью. В первой вариации он присовокупил изящные беглые украшения, во второй сыграл тему в обратном движении, ракоходом, аккомпанируя совсем в другом ладу, после чего, вернувшись к первоначальной последовательности, исполнил блестящую импровизацию взволнованным быстрым стаккато, более или менее согласовавшимся с его настроением, продолжая контрапунктически повторять основную тему в других голосах на манер ричеркара. Завершив пьесу виртуозной каденцией с добавлением невозможных пассажей пиццикато пальцами левой руки и сложно синкопированных ритмов гремушки, Этцвейн отдал хитан уничтоженному Казалло:

– Примерно в этом роде. Под конец я позволил себе пару вольностей.

Казалло перевел взгляд с Этцвейна на хитан, молча, с подчеркнутой аккуратностью повесил инструмент на деревянный крючок и пошел смазывать лебедки. Этцвейн повернулся к панораме, открывавшейся за бортом.

Пейзаж стал диким, почти враждебным: в зеленом море пилы-травы выделялись островки черно-белых тропических зарослей. Чем дальше они продвигались на юг, тем плотнее и темнее становились джунгли. Среди пилы-травы стали попадаться гниющие заболоченные участки, в конце концов сменившиеся напоминающими сугробы скоплениями синевато-белой падальной грибницы. Впереди тускло блестела сонная излучина реки Бренай. Дорога слегка отклонилась к западу, поднимаясь к развалу крошащихся темно-серых вулканических скал, извилисто протиснулась в распадке между скалами и обогнула огромное поле заросших развалин – город Матрис, две тысячи лет тому назад осажденный и разрушенный паласедрийцами, а теперь населенный лишь огромными иссиня-черными ахульфами Южного Глая, осквернявшими руины внушавшей смех и ужас дикой пародией на человеческую городскую жизнь. В низине за развалинами Матриса начиналось болото, казавшееся издали миражом тысяч маленьких озер – здесь росли самые развесистые ивы Шанта, купами по десять-двенадцать метров высотой. Работники из лагеря № 3 срезали, обдирали и сушили прутья ивняка. Вязанки нагружали на баржи и сплавляли по реке Бренай в Порт-Палас на южном берегу, откуда шхуны доставляли их в Сиреневую Дельту на предприятия, изготовлявшие гондолы.

Далеко впереди появилось темное пятно. Приложив к глазам бинокль, Этцвейн понял, что это и был исправительный лагерь № 3. За семиметровым частоколом он разглядел центральный двор, ряд навесов и длинный двухэтажный барак. Левее находились приземистые административные здания и группа небольших коттеджей.

Дорога разветвлялась – упряжка быстроходцев повернула к управлению лагерной администрации. Несколько человек вышли навстречу и, перекинувшись парой слов с погонщиком, подтянули тросы гондолы шкивами, вращавшимися в рогатых бетонных тумбах. Быстроходцы, шагом пройдя вперед, опустили «Иридиксен» на землю.

Этцвейн вышел из гондолы в жаркий и влажный мир. Над головой кружились пылающим калейдоскопом Сасетта, Эзелетта и Заэль. Воздух дрожал над болотами – невозможно было различить, где мириады топких островков и мутных излучин сливались с серебристыми миражами.

К нему медленно приближались трое. Первый – рослый дородный человек с колючими серыми глазами, второй – коренастый лысый детина с выдающейся, массивной нижней челюстью. Последний, помоложе, гибкий и чуткий, как ящерица, с неподобающими тюремщику растрепанными черными кудрями, блестел угольно-черными зрачками. Они вписывались в ландшафт – настороженно, недоверчиво двигавшиеся фигуры с жестокими неулыбчивыми лицами. На них были широкополые шляпы из отбеленного волокна пилы-травы, белые рубахи навыпуск, серые шаровары, полусапожки из чумповой[26] кожи; на ремнях висели небольшие арбалеты-самострелы, заряженные шипами гадючного дерева. Каждый из троих холодно уставился на Этцвейна, не видевшего причины для их очевидной враждебности и на секунду опешившего. Острее, чем когда-либо, он сознавал свою неопытность, более того – опасность своего положения. «Необходимо жестко контролировать ситуацию», – подумал он и безразлично произнес:

– Меня зовут Гастель Этцвейн. Я управляющий, назначенный Аноме. Мне поручено действовать от имени Аноме.

Первый из троих медленно, двусмысленно кивнул, будто подтвердились какие-то его подозрения:

– Что вам нужно в лагере № 3? Мы – воздушнодорожники и отчитываемся перед управлением воздушной дороги.

У Этцвейна уже выработалась привычка – чувствуя, что собеседник испытывает к нему сильную неприязнь, он неторопливо разглядывал лицо противника. Тактика эта иногда нарушала психологический ритм, навязанный другой стороной, и давала Этцвейну время продумать следующий шаг. Теперь он задержался, изучая лицо стоявшего перед ним наглеца, и решил проигнорировать заданный вопрос:

– Кто вы?

– Главный надзиратель лагеря № 3 Ширге Хиллен.

– Сколько работников в лагере?

– Считая поваров, двести три человека. – Хиллен отвечал угрюмо, неохотно, почти угрожающе. На нем был ошейник с эмблемой воздушнодорожника – на воздушной дороге прошла вся его жизнь.

– Сколько среди них крепостных должников?

– Сто девяносто человек.

– Я хотел бы осмотреть лагерь.

Уголки пепельных губ Хиллена чуть приподнялись:

– Не рекомендую. У нас содержатся опасные преступники, это лагерь для особо провинившихся. Если бы вы заранее предупредили нас о прибытии, мы успели бы принять меры предосторожности. В данный момент проводить инспекцию не советую. Могу предоставить вам всю существенную информацию в управлении. Будьте добры, следуйте за мной.

– Я выполняю приказы Аноме, – обыденно-деловым тоном сообщил Этцвейн. – Соответственно, вы обязаны мне подчиняться – или потеряете голову. – Этцвейн вынул передатчик и набрал цветовой код надзирателя: – Честно говоря, мне не нравится ваша манера поведения.

Хиллен слегка надвинул на глаза широкополую шляпу:

– Что вы хотите видеть?

– Начнем с рабочих мест. – Этцвейн взглянул на двух других тюремщиков. Лысый приземистый детина отличался впечатляющей шириной плеч и длинными узловатыми руками, какими-то скрюченными или деформированными. Лицо его сохраняло необычно расслабленное выражение, как если бы он предавался возвышенным мечтам. Второй, кудрявый черноглазый субъект, мог бы похвастаться привлекательной внешностью, если бы не длинный крючковатый нос, придававший ему лукаво-угрожающий вид. Этцвейн обратился к обоим:

– Каковы ваши функции?

Хиллен не дал другим возможности ответить:

– Это мои помощники. Я отдаю приказы, они их выполняют.

Чрезмерное спокойствие поз и поведения тюремщиков навело Этцвейна на мысль, что, вопреки утверждению надзирателя, к встрече эмиссара Аноме готовились – Ширге Хиллена, по-видимому, заранее предупредили. Если так – кто предупредил, с какой целью, почему? Осторожность прежде всего. Развернувшись на каблуках, Этцвейн вернулся к Казалло, бездельничавшему в тени «Иридиксена». Ветровой со страдальческим видом изучал сорванный стебель пилы-травы.

– Плохо дело, – тихо сказал