Хроники Дердейна. Трилогия - Джек Холбрук Вэнс

В сопровождении великого герцога Теней Этцвейн наблюдал за упражнениями двух подразделений, вооруженных кольями и шестами, имитировавшими мечи и копья. Рекруты тренировались на противоположных концах удлиненного овала Лантинской арены. Два отряда заметно отличались нарядами, рвением и навыками. Бойцы первой группы, в хорошо сшитых темно-фиолетовых и темно-красных униформах и в темно-зеленых кожаных сапогах, упорядоченно бросались в атаку и отступали, умели отражать удары и делать ложные выпады, ходили вперевалку и обменивались шутками, не переставая энергично дубасить друг друга. Ополченцы из другого отряда, в рабочих комбинезонах и сандалиях, двигались вяло, с прохладцей, и недовольно брюзжали. Этцвейн поинтересовался причиной такого группового раздвоения характеров.

– Наши правила еще не вполне определились, – отвечал великий герцог. – Многие из получивших призывные повестки отправили служить вместо себя крепостных должников, не проявляющих особой прыти. Не уверен в целесообразности такой системы. Может быть, состоятельные лица, не желающие вступать в ополчение, должны присылать двух должников, а не одного. Может быть, замену вольных рекрутов крепостными вообще следует запретить. Выдвигаются убедительные доводы в пользу обеих точек зрения.

– Оборона Шанта – привилегия свободных людей, – сказал Этцвейн. – Вступая в ополчение, крепостной автоматически погашает долг. Будьте так добры, разъясните это отряду должников – посмотрим, прибавится ли у них прыти.

Рельс воздушной дороги карабкался в Дебри. Теперь «Иридиксен» поднялся над кареткой на всю длину тросов – здесь, в предгорьях, чем выше летела гондола, тем сильнее и ровнее становился ветер. В Ангвине бурлаки перетащили «Иридиксен» бесконечным канатом над ущельем к Ангвинской развязке – затерявшейся в небе платформе, откуда Этцвейн когда-то сбежал при содействии (или, по меньшей мере, при попустительстве) Джерда Финнерака.

«Иридиксен» продолжал путь на юго-восток над самыми мрачными, непроходимыми пропастями и утесами. Казалло достал бинокль и рассматривал панораму Дебрей. Протянув руку, он указал вниз, в горную долину:

– Вас беспокоят рогушкои? Смотрите – целое племя!

Схватив бинокль, Этцвейн увидел множество почти неподвижных темных фигур – не меньше четырехсот. На таком расстоянии они выглядели маленькими, расплывчатыми. Часть стойбища окружал высокий плетень из колючего кустарника. Вниз по долине относило струйки дыма, поднимавшиеся над дюжиной огромных походных котлов. Пытаясь лучше разглядеть внутренний огороженный участок, Этцвейн понял, что бесформенные груды, казавшиеся кучами тряпья – группы жмущихся друг к другу женщин. Их было около сотни. В глубине кораля, под чем-то вроде навеса из сучьев и листьев, скорее всего, прятались другие… Рогушкои расположились порознь вокруг плетня. Каждый сидел на корточках, не обращая внимания на остальных. Одни чинили ремни, другие натирали тело жиром, подкладывая дрова в очаги под котлами. Никто, насколько мог заметить Этцвейн, даже не поднял голову, чтобы взглянуть на гондолу или на каретку, шумевшую по рельсу в полукилометре от стойбища. Долина скрылась за выступом скалы – двигаясь над каменной осыпью, «Иридиксен» прибавил ходу.

Этцвейн повесил бинокль на деревянный крючок:

– Откуда у них сабли? Котлы тоже металлические – у нас такие ни за какие деньги не купишь.

Казалло хихикнул:

– Драгоценные котлы – а варят в них траву, листья, черных червей, дохлых ахульфов – живых, впрочем, тоже – все, что могут запихнуть в глотку! Я частенько гляжу на них в бинокль.

– Они когда-нибудь интересуются гондолами? Пара рогушкоев могла бы разломать рельс за одну минуту.

– Рельсы они не трогают, – почесал в затылке Казалло. – Такое впечатление, что им дела нет до некоторых вещей, будто они не существуют. Когда рогушкой не ест и не совокупляется, он сидит на корточках – и все тут. Не знаю, что у них в голове. Может, они вообще не думают. Местный пассажир, горец, рассказывал, что прошел по тропе мимо двадцати рогушкоев, сидевших в тени. Я спрашиваю – они спали? Он говорит – нет. Даже не пытались его поймать. Общеизвестный факт – рогушкой не нападает на мужчину, если тот не защищает женщину и если рогушкой не голоден. Голодный рогушкой отправляет в котел все съедобное, а мужчины, с его точки зрения, очень даже съедобны.

– Была бы у нас бомба, сегодня мы могли бы уничтожить пятьсот рогушкоев, – заметил Этцвейн.

– Не слишком удачная мысль, – отозвался Казалло, считавший своим долгом критиковать или опровергать любое мнение Этцвейна. – Если с гондол начнут бросать бомбы, рогушкои догадаются разломать рельсы.

– Можно бомбить с гондол, не привязанных к кареткам.

– Как вы себе это представляете? Бомба падает прямо вниз, а в свободном полете управлять парусом так, чтобы гондола оказалась точно над стойбищем, очень трудно. Если бы на гондолах стояли двигатели, другое дело – но из прутьев и стекла не смастеришь двигатель, даже если кто-нибудь сохранил древние чертежи.

Этцвейн сказал:

– Парусная гондола неповоротлива, зато планер хорошо маневрирует.

– С другой стороны, – не сдавался Казалло, – планер должен рано или поздно приземлиться, тогда как гондола всегда может подняться на безопасную высоту.

– Я говорю об уничтожении рогушкоев, а не об организации приятных и безопасных воздушных экскурсий! – отрезал Этцвейн.

Казалло только рассмеялся и отправился в рубку поиграть на хитане – достижениями в этой области ветровой очень гордился.

Они летели в самой глубине Дебрей. Всюду горбились в небе серые скальные хребты. Пазовый рельс круто поворачивал вверх, направо, налево, вниз – в зависимости от частых изменений рельефа. Перепады высоты вызывали тряску, килевую качку, неприятные ускорения. Крутые повороты в горизонтальной плоскости требовали от ветрового постоянной коррекции положения паруса и длины тросов. По возможности пазовый рельс прокладывали перпендикулярно направлению преобладающих ветров, чтобы обеспечивалась возможность двухстороннего движения. В горах, однако, ветры то и дело менялись, налетая неожиданными порывами со всех сторон, в том числе навстречу, время от времени точно вдоль пазового рельса. В таких случаях ветровому приходилось поворачивать парус круто к ветру, наклонять гондолу и подтягивать ее вниз, к самому рельсу, чтобы свести к минимуму воздействие встречной составляющей соотношения сил. Если ситуация ухудшалась, он натягивал тормозной трос, прижимая ролики ходовой тележки к боковой поверхности паза. В худшем случае, когда с ревом и свистом налетали штормовые встречные шквалы, ветровой просто отказывался от попыток дальнейшего продвижения вперед и дрейфовал обратно к предыдущей станции или к ближайшему разъезду.

Ураган настиг гондолу «Иридиксен» над цирком «Консейль» – огромной заснеженной вулканической впадиной, где скрывались истоки Сумрачной реки. С утра розовато-сиреневая дымка затянула южную половину неба. Высоко на востоке сотнями полос раскинулся веер перистых облаков – за ними, подсвечивая веер розовыми, белыми и голубыми разводами, кружились и подмигивали три солнца. Казалло предсказал шторм незадолго до того, как налетели первые порывы. Ветровой пользовался всеми хитростями, известными в его профессии, – приводил парус к ветру, подтягивал и травил тросы, тормозил, описывая гондолой широкую дугу и отпуская тормоз точно в тот момент, когда инерция позволяла выиграть у ветра