Хроники Дердейна. Трилогия - Джек Холбрук Вэнс

ему Этцвейн, – здесь что-то не так. Подними гондолу повыше и не опускай, пока я не подам знак левой рукой. Если не вернусь до захода солнца, обрежь тросы и доверься ветру.

Ничто не нарушало ленивую самоуверенность Казалло, тот даже не приподнял брови:

– Разумеется, сию минуту – как вам угодно. – Не двигаясь с места, ветровой с надменным отвращением смотрел на что-то за спиной Этцвейна. Этцвейн быстро обернулся – Хиллен поднес руку к самострелу на поясе, рот его нервно подергивался. Этцвейн медленно шагнул назад и в сторону – так, чтобы в поле зрения оставались и Казалло, и надзиратель. Новая, пугающая мысль ошеломила его: Казалло был назначен ветровым «Иридиксена» чиновниками из управления воздушной дороги. Этцвейн никому не мог доверять. Он был один.

Лучше всего, однако, было сохранять видимость доверия – в конце концов, Казалло мог не участвовать в заговоре или не сочувствовать начальству. Но почему он не раскрыл рта, когда рука Хиллена почти выхватила самострел? Этцвейн произнес тоном учителя, терпеливо разъясняющего задачу:

– Будь осторожен! Если нас обоих прикончат и свалят вину на заключенных, кому захочется доказывать обратное? Свидетели им не нужны. Забирайся в гондолу.

Казалло медленно подчинился. Этцвейн внимательно следил за ним, но не мог угадать значение взгляда, брошенного ветровым через плечо. Этцвейн подал знак: «Трави тросы, поднимайся!» Пока «Иридиксен» не оказался в ста метрах над головой, Этцвейн не двигался, после чего стал неторопливо подходить к тюремщикам.

Обернувшись к помощникам, Хиллен что-то проворчал и вернулся к напряженному наблюдению за Этцвейном, остановившемуся шагах в двадцати. Этцвейн сказал младшему помощнику:

– Будьте добры, сходите в управление и принесите список заключенных, с указанием величины крепостного долга каждого.

Кудрявый брюнет вопросительно взглянул на Хиллена. Тот произнес:

– Обращайтесь ко мне. Только я отдаю распоряжения лагерному персоналу.

– Моими устами гласит Аноме, – возразил Этцвейн. – Я отдаю приказы по своему усмотрению. Неподчинение приведет только к тому, что вы расстанетесь с головами.

Перспектива расстаться с головой, судя по всему, нисколько не волновала главного надзирателя. Чуть отведя руку в сторону брюнета, Хиллен обронил:

– Принеси журнал.

Этцвейн спросил лысого детину:

– Какие обязанности поручены вам?

Тот безмятежно, как сонный ребенок, повернул лицо к Хиллену.

Смотритель сказал:

– Он обеспечивает мою безопасность, когда я нахожусь среди заключенных. В лагере № 3 приходится иметь дело с отчаянными людьми.

– В вашем присутствии нет необходимости. – Этцвейн продолжал обращаться к лысому охраннику. – Вернитесь в управление и оставайтесь там, пока вас не позовут.

Помощник недоуменно глядел на Хиллена. Тот сделал короткое движение пальцами, отправляя охранника в управление, но при этом едва заметно отрицательно покачал головой. Этцвейн сразу прищурился – эти двое себя выдали.

– Одну минуту! – сказал он. – Хиллен, почему вы подаете знаки, противоречащие моим указаниям?

Вопрос застал надзирателя врасплох, но он сразу оправился:

– Я не подавал никаких знаков.

Этцвейн произнес размеренно и весомо:

– Наступил решающий момент в вашей жизни. Либо вы сотрудничаете со мной, полностью игнорируя распоряжения, полученные от других лиц, либо я прибегаю к высшей мере наказания. Других вариантов нет – выбирайте!

Непривычно растянувшись, мышцы на лице Хиллена изобразили заведомо фальшивую улыбку:

– Мне остается только подчиняться полномочному представителю Аноме. Вы, конечно, можете удостоверить свои полномочия?

– Пожалуйста. – Этцвейн показал надзирателю красновато-лиловый лист пергамента, скрепленный печатью Аноме. – Если этого недостаточно… – Этцвейн продемонстрировал кодирующий передатчик: – А теперь объясните – зачем вы отрицательно качали головой, когда я приказал охраннику удалиться? О чем вы предупреждали, чего он не должен был делать?

– Я советовал ему не вести себя вызывающе и не спорить, – ответил Хиллен оскорбительно безразличным тоном.

– Вас предварительно известили о моем прибытии, – сказал Этцвейн. – Разве не так?

Смотритель поправил широкополую шляпу:

– Меня никто ни о чем не извещал.

Из-за угла лагерного частокола появились четыре работника. Они тащили грабли, лопаты и кожаные мехи с водой. Что, если один сделает угрожающее движение лопатой, а Хиллен, выхватив арбалет, застрелит Этцвейна вместо заключенного?

Этцвейн, средоточие абсолютной власти, был абсолютно уязвим.

Волоча ноги, бригада с садовыми инструментами скрылась во дворе, не проявив интереса ни к начальнику, ни к приезжему. Угрозы не было. Но в следующий раз, принужденные охраной, работники могли разыграть требуемый спектакль.

– В моем присутствии ваши самострелы не понадобятся. Будьте добры, положите оружие на землю.

Хиллен прорычал:

– Ни в коем случае – они необходимы постоянно! Мы живем и работаем среди головорезов, готовых на все.

Этцвейн вынул темную трубку универсального детонатора – безжалостное средство уничтожения, позволявшее взорвать любой ошейник в узко направленном секторе излучения или тысячу ошейников одновременно на участке заданного радиуса:

– Я беру на себя ответственность за вашу безопасность и должен позаботиться о своей. Бросьте оружие.

Хиллен все еще колебался. Кудрявый брюнет вернулся с журналом.

– Считаю до пяти, – сказал Этцвейн. – Раз…

Главный надзиратель с достоинством опустил арбалет на землю, помощник последовал его примеру. Этцвейн взял протянутый журнал, отошел на пару шагов, просмотрел записи. В заголовке каждого листа указывались имя работника и цветовой код его ошейника, ниже следовала краткая биография. Таблицу на обратной стороне листа испещряли цифры, отражавшие менявшуюся со временем сумму крепостного долга.

Нигде в журнале Этцвейн не видел имени «Джерд Финнерак». Странно.

– Мы осмотрим лагерь, – сказал он надзирателю и повернулся к кудрявому помощнику: – Вы можете вернуться в управление.

В слепящем полуденном зное они направились к открытым воротам высокого частокола. По-видимому, перспектива бежать в кишащие паразитами болота, населенные чумпами[27] и иссиня-черными ахульфами, мало привлекала заключенных.

За частоколом тяжесть влажной жары удвоилась – воздух дрожащими волнами поднимался над раскаленным двором. С одной стороны стояли чаны и сушильные стойки, с другой находился большой навес, где работники обдирали, скоблили, связывали и упаковывали прутья ивняка. За навесом высился спальный барак с пристройками – кухней и столовой. Пованивало едкой гнилью – скорее всего, из чанов с известью для отбелки ивняка.

Этцвейн подошел к навесу и взглянул на длинный ряд столов. Примерно пятьдесят заключенных работали с характерной в присутствии начальства безрадостной торопливостью. Они искоса следили за Этцвейном и Хилленом.

Этцвейн заглянул в кухню. Не меньше двадцати поваров занимались повседневными делами – чистили овощи, мыли глиняные горшки, обдирали бледно-серое мясо с костей разделанной туши. Заметив инспектора, они молча отводили глаза, что говорило о царящих в лагере порядках красноречивее взглядов в упор или дерзких замечаний.

Этцвейн не спеша вернулся на двор и задержался, чтобы собраться с мыслями. Атмосфера в лагере № 3 подавляла чрезвычайно. Чего еще можно было ожидать? Невыплаченный долг и угроза его увеличения заставляли каждого работника выполнять распоряжения. Крепостная система получила всеобщее признание и считалась полезной. Тем не менее нельзя было не признать, что от случая к случаю тяжесть и продолжительность принудительных работ были несоразмерны повинности. Этцвейн спросил главного надзирателя:

– Кто собирает ивняк на болоте?

– Бригады резчиков. Выполнив норму, они возвращаются – обычно ближе к вечеру.

– Вы давно работаете в