Система дефрагментации - Сергей Сергеевич Мусаниф

Хорошо быть зомби. Никто не ожидает, что у тебя есть огнестрел.

Надо отдать эльфу должное. Он был быстр и очень ловок, и попытался увернуться, но у него это не получилось. Выстрел с такой дистанции — штука убойная, и легкая, не стесняющая движений кожаная броня тут тебе не помощник, а дробовик у Виталика явно был какой-то непростой. Если орку оторвало руку, то эльфа просто располовинило, прямо посреди очередного пируэта, который он пытался выписывать.

В тот же миг Виталик рухнул на землю, а я швырнул в открытое Федором окно гранату.

Подобравшегося поближе стрелка, чьи маневры в темноте я заметил несколькими секундами ранее, взрывом не накрыло, но взрывной волной отбросило в сторону. Он ловко перекатился, вскакивая на ноги, и тут Виталик выстрелил во второй раз.

Голова эльфа исчезла, развеявшись кроваво-костяной пылью с небольшой примесью мозгов, тело рухнуло на асфальт.

Федор едва успел открыть дверь, и его стошнило. А вот как фаерболлами кого жечь, так это у него желудок покрепче. Магия, не иначе.

Я открыл водительскую дверь, сполз из машины на асфальт, сжимая автомат в руках, но больше на нас никто не нападал.

— Эльфы, — сказал Виталик, поднимаясь на ноги. — Воистину древняя и благородная раса. Правда, довольно тупая. И стрелы у них, сука, отравленные.

— Ты как? — спросил я.

— На меня яды не действуют, я, сука, нежить, — он склонился над трупом первого эльфа и принялся довольно профессионально его лутать. — Посмотри лучше второго, и поехали отсюда, к хренам.

У эльфа был симпатичный и тоже отравленный кинжал, лук, колчан со стрелами и… и все. Очевидно, остальное он хранил в инвентаре, а как до него добраться, и можно ли это сделать в принципе, я не представлял.

— Лук нужен кому?

— Я в Робин Гудов в детстве, сука, отыграл, — сказал Виталик и швырнул мне какой-то предмет. Я поймал его чисто рефлекторно, и оказалось, что я держу в руке красноватый камень, оправленный серебром и висящий на довольно массивной серебряной цепи. — Амулет возрождения. С двадцатипятипроцентной, сука, вероятностью, вернет тебя к жизни после гибели в бою. Бери, пригодится.

— А сам чего?

— Только для игроков, — сказал Виталик. — Я то, сука, не игрок.

— Ну да, — сказал я, надевая амулет на шею. — Этому парню он не очень помог.

— Лотерея ж, к хренам, — сказал Виталик. — Но лучше хоть какие-то шансы, чем никаких.

— Лучше не помирать, — сказал я.

— И то верно.

Едва я отпустил цепочку и позволил амулету свободно повиснуть на шее, как перед глазами появилось системное сообщение.

"Поздравляем. Вы обнаружили Амулет Возрождения. С двадцатипятипроцентной вероятностью Вы можете быть возрождены в течение тридцати секунд после смерти. Выберите место возрождения".

Я понятия не имел, что выбрать, потому что безопасных мест в этим мире уже не осталось, и просто ткнул в строчку "возродить на месте гибели". Пусть будет сюрприз той скотине, которая меня убьет. Может, от инфаркта от неожиданности скончается.

Мы вернулись в машину.

— Простите, — сказал Федор, и я запоздало сообразил, что ему амулет даже предлагать не стал. На меня времен начала игры это было не очень похоже. А вот на того меня, который посмотрел в чертов шарик, вполне. Старые инстинкты, которые я считал давно изжитыми, начали ко мне возвращаться, и осознавать это было неприятно. — Что-то как-то слишком натуралистично тут все.

— Такая это, сука, игра, — сказал Виталик. — Как же я, сука, зол. Как же меня это все задрало. Газуй, Чапай, поехали еще кого-нибудь убьем.

И я стартовал с места, поддав газку и трогаясь с пробуксовкой, ну прямо, как я люблю.

Интермедия. Вождь

Он знал, что он не тот человек.

Он одновременно был и больше, и меньше, чем тот человек.

Меньше, потому что подделка никогда не сможет повторить оригинал. Больше, потому что, созданный из первородного хаоса, в первые же несколько секунд существования он получил доступ к информации и возможностям, которых у оригинала никогда не было и не могло быть.

Ведь оригинал был всего лишь человеком.

А кем был он сам?

Этого он сказать не мог.

Две задачи превалировали в его голове.

Охранять свою территорию. Он не знал, почему это важно. Здесь не было источника, не было места силы, но вот эта площадь, вот эта усыпальница, которую он превратил в свой штаб и покидать которую с каждым днем ему хотелось все меньше и меньше, почему-то значили для него очень многое, и он не мог позволить себе их потерять. Крепость, которая возвышалась совсем рядом, буквально вплотную, и оборонять которую было бы не в пример проще, не вызывала в нем таких же чувств. Она была символом чего-то другого, иной идеологии, иного взгляда на мир. И хотя ее башни были украшены правильными символами, он знал, что это лишь бутафория.

Поддельные елочные игрушки, что сверкают так же ярко, но никакой радости не приносят.

Второй задачей было распространение идеи как можно шире, пока пламя мировой революции не охватит всю планету и не выйдет за ее пределы. Да, теперь он знал, что есть и другие миры.

И они тоже нуждались в освобождении. Это только начало.

Его новые товарищи были верными, преданными, готовыми идти до конца, заражались идеями коммунизма с единого укуса, но были совершенно безынициативными.

Слишком многое приходилось держать под личным контролем, а кое-что — и делать самому.

Поэтому он страшно обрадовался, когда обнаружил возможность раз в сутки призывать под свои знамена кого-то из старых товарищей. Из героев былых времен. Конечно, в глубине души он знал, что они были такими же подделками, как и он сам, на сейчас это не имело значения.

Придет время, и они узнают, кто все это устроил и зачем. Они все выяснят и непременно во всем разберутся. Но в текущий политический момент важно другое.

Площадь укрепить невозможно, поэтому он распорядился перекрыть все ведущие к ней улицы. Баррикады росли, как на дрожжах, благо, строительного материала для них было предостаточно. Вместе с тем, его агитационные бригады курсировали по городу и приводили в его ряды новых сторонников.

Ему претило распространение идеи биологическим путем, но иногда выбирать не из чего и приходится работать с тем, что есть.

Его армия росла. На этот раз все товарищи действительно были равны, не было даже деления на рабочих и крестьян. Никто не жаловался на условия, никто не требовал себе повышенную пайку, никто не