Коммерсант 1985 - Андрей Ходен

пальцем, но без строгости, по-матерински. — Молодой ещё, а уже вон какой задумчивый. Жизнь долгая, всего надумаешься. Ты главное — живи. Остальное придёт.

Она повернулась и зашагала к выходу, шаркая разношенными ботинками по кафельному полу. У двери обернулась.

— И пирожки завтра съешьте обязательно! С пылу-жару они лучше, конечно, но и так ничего. Я туда яичко добавила, для сытости.

Дверь закрылась. Максим постоял немного, глядя на авоську с пирожками, и вдруг почувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, простое и очень человеческое. Среди всех этих игр, контрактов, врагов и союзников, среди Сомова и Волкова, среди страха и риска — вдруг нашлось место для женщины с пирожками, которая переживает, чтобы двое студентов не остались голодными.

Он достал один пирожок, надкусил. Капуста была чуть сладковатая, с яйцом, тесто — мягкое, домашнее. Он жевал и смотрел в окно на ночной город, и думал о том, что ради таких вот тёти Зой, ради Клавдии Матвеевны с её вареньем, ради простых людей, которые просто хотят жить и кормить других пирожками, — ради них всё это и затевалось.

Чтобы они могли ходить по своим делам, печь пирожки и не бояться, что завтра какие-то Полозковы или Сомовы вломятся в их жизнь и всё сломают.

Он доел пирожок, завернул остальные в газету, выключил свет и вышел на улицу.

Ночь была тёплой, февральской, пахло весной и мокрым снегом.

А в кармане у него лежала новая монета. На удачу.

Глава 24

Новый год приходил в Свердловск медленно, с морозным туманом, оседающим инеем на проводах и редкими хлопьями снега, которые падали на землю уже затемно, когда зажглись фонари и окна домов засветились тёплым, праздничным светом.

Максим стоял у окна в комнате общежития и смотрел на улицу. За стеклом было тихо, только изредка проезжали машины, припорошённые свежим снегом. Чёрной «Волги» внизу не было. Уже третий день. Сомов сдержал слово — или просто выжидал, перегруппировывался, готовил новый удар. Максим не знал. И старался не думать. Сегодня был праздник.

В комнате пахло мандаринами — настоящими, которые Лариса принесла утром, достав откуда-то по блату, и хвоей — маленькую ёлочку Сергей притащил с городской ёлки, когда ту уже начали разбирать. Она стояла на столе, кривенькая, облезлая, но украшенная самодельными игрушками из фольги и цветной бумаги, и от неё шёл тот самый, единственный в году запах, который не спутаешь ни с чем.

— Макс, хватит в окно пялиться, — Сергей возился у стола, расставляя тарелки с нарезанной колбасой, солёными огурцами и бутербродами с килькой. — Лучше помоги Лариске шампанское открыть, а то она с пробкой мучается.

Лариса сидела на табуретке, сжимая бутылку между колен, и пыталась отвернуть проволоку. Увидев Максима, улыбнулась — тепло, по-свойски, как улыбаются только своим.

— Иди сюда, герой. У тебя руки сильнее.

Он подошёл, взял бутылку. Проволока поддалась сразу, пробка выскочила с тихим, почти деликатным хлопком — шампанское было тёплым, но какая разница.

— О, уже умеешь, — хмыкнул Сергей. — А то в прошлой жизни, поди, только «Советское» из автомата пил.

— В прошлой жизни я вообще ничего не пил, — усмехнулся Максим. — Там другие развлечения были.

— Какие? — Лариса подняла бровь.

— Долгая история. — Он разлил шампанское по трём гранёным стаканам — фужеров в общаге не водилось. — Как-нибудь расскажу. Лет через сорок.

— Договорились. — Сергей поднял свой стакан. — Через сорок лет встречаемся здесь же и вспоминаем.

— Только нас тогда тут уже не будет, — заметила Лариса.

— Ну и ладно. Главное, чтобы было что вспоминать.

Они чокнулись. Шампанское было кислым, чуть сладковатым, с пузырьками, которые щекотали нёбо. Максим пил и смотрел на них — на Сергея с его вечной улыбкой, на Ларису с её умными, тёплыми глазами — и думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё месяц назад он был один. Сегодня у него была семья.

— За нас, — сказал он. — За то, что выстояли.

— За нас, — отозвались они хором.

За окном начало темнеть. В комнате зажгли свет — ту самую голую лампочку под потолком, которая теперь казалась не убогой, а уютной. Кто-то в коридоре включил радио, и оттуда, сквозь шипение и треск, доносилась праздничная музыка — старая, довоенная, но всё ещё живая.

Пришёл Широков. Осторожно постучал, вошёл, отряхивая с пальто снег. В руках у него была бутылка коньяка — армянского, пятизвёздочного, настоящего сокровища в этом мире дефицита.

— Пап, ты как? — Лариса вскочила, помогла ему раздеться.

— Нормально, дочка. — Широков выглядел уставшим, но довольным. — На кафедре посидели, отметили. Я к вам решил заглянуть. Не прогоните?

— Садитесь, Николай Петрович, — Максим подвинул стул. — Места хватит.

Широков сел, оглядел комнату, ёлку, накрытый стол. Улыбнулся — редко, но искренне.

— Хорошо у вас. По-человечески.

— А вы как думали? — Сергей пододвинул ему стакан. — Мы тут люди простые, но душевные.

— Это я уже заметил. — Широков посмотрел на Максима долгим, внимательным взглядом. — Мне Лариса рассказала. Про Сомова. Про всё. Ты молодец, Карелин. Не сломался.

— Не один, — поправил Максим. — Если бы не они…

— Знаю. — Широков кивнул. — Но всё равно молодец. Таких, как ты, система ломает быстро. А ты выстоял. И друзей сохранил. Это дорогого стоит.

Он поднял стакан.

— Давайте за это. За тех, кто не ломается.

Они выпили. Коньяк обжёг горло, разлился теплом внутри. Максим поймал взгляд Ларисы — в нём было всё: и гордость, и тревога, и что-то ещё, чему он боялся дать название.

За стеной заиграли куранты — кто-то включил радио на полную, и теперь бой часов разносился по всему этажу, заглушая разговоры, смех, звон посуды из других комнат.

— С новым годом! — Сергей вскочил, чокнулся со всеми подряд, потом кинулся обниматься. — С новым счастьем, мужики! Лариса, ты тоже давай!

Она рассмеялась, позволила себя обнять, потом высвободилась и подошла к Максиму.

— С новым годом, — тихо сказала она.

— С новым годом, — ответил он.

Они стояли близко, почти вплотную, и Максим чувствовал тепло её тела, запах духов, лёгкое, едва уловимое дыхание. Хотелось сказать что-то важное, главное, но слова не шли.

— Ты как? — спросила она. — Правда?

— Правда — нормально. — Он помолчал. — Впервые за долгое время — нормально.

— Это хорошо. — Она улыбнулась. — А то я за тебя боялась.

— Я знаю. Спасибо.

— Не за что.

Она отступила на шаг, но взгляд не отвела. И в этом взгляде было столько тепла, что у Максима защемило в груди.

— Лариса…

— Тихо. — Она приложила палец к губам. — Потом. Всё потом. Сегодня праздник.

Он кивнул. Она была права.

Через час Широков ушёл,