Центровой - Дмитрий Шимохин

— Рыжий медведь… — задумчиво повторил Путилин, делая пометку. — Дальше.

— Также Огурцова заявила, что их горничная, некая Глафира, была в сговоре с убийцами, — продолжал пристав. — По словам потерпевшей, Глафира сама открыла им дверь черного хода, а после расправы над Козловым… исчезла вместе с налетчиками.

— Что по похищенному? — глухо спросил Иван Дмитриевич.

Пристав скептически скривил губы.

— Эта Огурцова бьется в истерике и утверждает, что душегубы унесли колоссальную сумму денег и пропасть золотых украшений. Но назвать точную сумму отказывается, перечень похищенных украшений описать тоже не может — плачет и путается. — Пристав пренебрежительно махнул рукой. — Врет, должно быть, стерва. Цену себе набивает. Откуда такие капиталы-то?

Путилин лишь покачал головой, поражаясь непроходимой узколобости подчиненного. Начальник сыскной полиции откинулся в кресле. Его ум уже выстраивал многоуровневую схему перехвата. Сети нужно было забрасывать немедленно. Перекрыть скупки, пустить агентов по трактирам, прижать к ногтю барыг — такие шальные деньги обязательно где-нибудь всплывут. Рыжий здоровяк и пропавшая горничная — уже неплохая зацепка. А там и остальное выяснится, слишком много вопросов и мало ответов.

Путилин протянул руку и с силой нажал кнопку электрического звонка на краю стола. Резкая, дребезжащая трель прорезала тишину приемной, вызывая дежурных офицеров. Уголовный сыск столицы Российской Империи поднимался по тревоге. Сезон большой охоты был официально открыт.

Глава 17

Стоило мне выйти за ворота приюта, как промозглый, пробирающий до самых костей ветер с тут же забрался под куртку. Я поднял воротник, пряча подбородок, и быстрым шагом двинулся по кривым переулкам.

Знакомая стена доходного дома показалась минут через двадцать. К ней и лепилась дощатая будка Старки. Не жилье, а собачья конура.

Я потянул на себя перекошенную дверь и, пригнувшись, шагнул внутрь.

В тесной клетушке царил полумрак. В нос привычно ударил густой, щиплющий глаза запах плавящейся канифоли и угольного дыма из маленькой жаровни.

Осип сидел на своем низком табурете, освещаемый лишь багровыми отблесками тлеющих углей да тусклым окошком. Я ожидал увидеть в его руках очередное прохудившееся ведро или мятый самовар, но старый солдат возился с совершенно иной вещью.

В его узловатых пальцах тускло поблескивал изящный серебряный подстаканник. Вещь была дорогой, барской — с тонкой, сложной чеканкой в виде переплетающихся виноградных лоз. Старка орудовал крошечным, почти игрушечным паяльником с ювелирной точностью, восстанавливая отломанное ушко ручки.

— Да ты ювелир! — искренне, с уважением произнес я, нарушая тишину. — Здравствуй, как ты? Давно не виделись.

Старка не вздрогнул — нервы у ветерана Шипки были железные. Он лишь чуть отвел паяльник в сторону, дунул на остывающий шов и только потом поднял на меня глаза.

— Сенька, — хрипло констатировал он, откладывая инструмент на край верстака. — Явился. Чего шумишь под руку?

Он взял кусок ветоши, аккуратно протер восстановленный серебряный бок и удовлетворенно хмыкнул.

— А ты думал, я только дырявые тазы лудить горазд? — В его скрипучем голосе промелькнула гордость. — Глаз еще верный. Это приказчик один из трактира богатого принес. Уронил, вишь, по пьяни, а вещь хозяйская. Умолял сделать так, чтоб комар носа не подточил, а то выпорют и из жалованья вычтут. Ну, я и взялся.

Я поежился. В будке было ненамного теплее, чем на улице. Ветер задувал в щели так, что огонек в коптильне нервно плясал. Я перевел взгляд на обрубки ног Старки, замотанные в кожаные чехлы. Мастер вызывал у меня уважение с первого моего дня здесь, хотелось ему помочь, вот только не каждую помощь он примет.

— Дядя Осип. — Я присел на перевернутый ящик у входа, серьезно глядя в глаза. — Перебирайся к нам в приют.

Старка нахмурил кустистые брови, доставая свою трубку-носогрейку.

— Это с каких таких щей?

— С таких. У нас там места полно. Печку нормальную поставим, тепло будет, крыша не течет. Комнату тебе выделим, будешь в тепле и сытости работать.

Лудильщик чиркнул спичкой, раскуривая табак, и категорично мотнул головой.

— И думать забудь. Я здесь осел, здесь мое место. Прикормленное, клиенты тропу знают. Со всей округи бабы кастрюли несут, потому как знают: Старка сделает на совесть и три шкуры не сдерет. А к вам перейду — кто меня в тех дворах искать будет? Нет уж. Я, Сенька, привык свой хлеб сам добывать. А у вас нахлебником сидеть, сиротские крохи подъедать — увольте. Совесть не позволит.

— Каким нахлебником? — Я усмехнулся, понимая, что бить нужно именно в эту его гордость. — Никто тебя даром кормить не собирается, отец. Ты свои харчи честно отработаешь.

Старка недоверчиво прищурился сквозь сизый дым махорки.

— Это как же?

— А так. Народу там орава. Растут. Им ремесло в руках нужно, чтобы в люди выбиться. Вот ты их мастерству и будешь учить. Как паять, как железо гнуть, как инструмент в руках держать. Будешь у нас главным мастером-наставником. Да и не только этому научишь, но и как человеком быть.

Я сделал паузу, давая ему переварить мысль.

— И клиентуру свою не потеряешь. Кто к тебе ходил — тому скажем, куда перебрался. А нет — так мы тебе новых найдем. Зато в тепле — и малышне не дашь от рук отбиться. Ну, что скажешь?

Старка ответил не сразу. Молча запыхтел своей носогрейкой, пуская под закопченный потолок густые сизые кольца дыма. Мое предложение явно застало его врасплох, зацепив за живое. Зерно было брошено в благодатную почву, и теперь старому солдату требовалось время, чтобы свыкнуться с мыслью, что он кому-то нужен не только как дешевый лудильщик, но и как человек. Как наставник. Что его ценят!

Я не стал давить. Умение держать паузу — первое правило любых переговоров. К тому же его возня с серебряным подстаканником дала мне идеальный повод перейти ко второму, не менее важному делу.

— Ты подумай, дядя Осип, — примирительно сказал я, меняя тему. — А вот раз уж мы о тонкой работе заговорили… Есть у меня к тебе один вопрос деликатного свойства.

Старка покосился на меня сквозь дым.

— Ну, валяй свой деликатный. Чего еще удумал?

Я подался чуть вперед, понизив голос, хотя снаружи выл только промозглый питерский ветер.

— Представь себе вещь, — медленно начал я, тщательно подбирая слова. — Часы. Массивная такая золотая луковица, крышка