Красный генерал Империи 2 - Павел Смолин

— А по большому?

— По большому мы пока молчим. Большое мы будем говорить, когда у нас в Думе будет двадцать-тридцать человек, которые умеют говорить с трибуны.

— И сколько Вы рассчитываете провести?

Красин чуть улыбнулся.

— Мы рассчитываем провести десять-пятнадцать. Это будет наша первая попытка, и мы не ждём от неё многого. Мы готовимся к третьей Думе уже с этого дня.

Я кивнул.

— Леонид Борисович. Второй вопрос. У меня к Вашей партии есть одна обыкновенная просьба.

— Слушаю.

— Я бы хотел, чтобы Ваши кандидаты по двум-трём округам Дальнего Востока, если у Вас такие есть, в своих предвыборных собраниях не упоминали меня лично ни хорошо, ни плохо. Я в крае пять лет работал, и я там у обыкновенных жителей имею некоторую репутацию. Если Ваши кандидаты будут меня поминать как «либерального сатрапа», это им не поможет. Если как «реакционного сатрапа», тем более. Я Вас прошу: пусть меня вообще не упоминают. Я и так у меня в крае всем известен; не нужно меня тащить в чужую кампанию.

Красин подумал.

— Николай Иванович. Это разумная просьба. Я её передам нашему дальневосточному комитету. Я думаю, что они согласятся. У них у самих больше дела, чем поминать Вас.

— Спасибо.

— Третий вопрос?

Я долго молчал.

— Леонид Борисович. Третий вопрос у меня самый трудный. Я Вам его сейчас задам, и я Вам сразу скажу: ответа Вы можете не давать. Я приму, если Вы откажетесь.

— Спрашивайте.

— У меня к Вашей партии есть долгий интерес. Не двух- и не трёх-летний. Семи-восьмилетний. Я Вас спрашиваю: у Вас в Вашей партии в Петербурге есть один-два человека вашего ранга, с которыми я мог бы держать обыкновенный частный канал переписки? Не для согласования действий, не для совместных операций, а только для обмена наблюдениями. Я к Вам через два года, может быть, через четыре подойду с долгим вопросом, на который мне нужны будут готовые собеседники. Сейчас этого вопроса у меня ещё нет. Я только подготавливаю почву.

Красин долго смотрел на меня.

Потом сказал тихо:

— Николай Иванович. Вы у меня выбили из-под ног один аргумент, с которым я пришёл.

— Какой?

— Я к Вам шёл с убеждением, что Вы умный сатрап, который хочет к нам в Думу подобраться через переднюю дверь. Я к этому был готов. Я Вас уважаю, но я Вам этого не дал бы, потому что для нашей партии это было бы вредно. А Вы у меня сейчас вышли совсем не сатрапом. Вы у меня вышли человеком, который тоже планирует на семь-восемь лет вперёд. И который к нам в эти семь-восемь лет хочет подойти не как противник, не как покровитель, а как товарищ по дальнему расчёту.

Я посмотрел на него.

— Леонид Борисович. Это всё, что я Вам сегодня могу сказать. Большего я Вам пока не скажу. Если Вы мне на третий вопрос ответите «нет», я Вас пойму. Если «да», я Вам в обыкновенный канал передам через Гольдмана условный шифр, и мы будем переписываться раз в три-четыре месяца. По любым темам, которые Вам или мне покажутся интересными.

Красин долго молчал.

— Николай Иванович. Я «да» Вам не могу сказать сейчас. Я этот вопрос должен обсудить в нашем узком кругу. У меня в Петербурге двое-трое, кто принимает такие решения, и я с ними должен поговорить. Я Вам ответ дам через две недели.

— Хорошо.

— Но я Вам скажу одно. Лично я склоняюсь к «да».

— Спасибо.

Мы помолчали. Красин подал мне руку.

— Николай Иванович. У меня к Вам один частный вопрос на прощание.

— Слушаю.

— Тот человек в Женеве, которому Вы пишете. Он знает, кто Вы?

Я посмотрел на Красина.

— Леонид Борисович. Это вопрос, на который я Вам отвечу частным образом, если у нас с Вами через две недели сложится канал. Сейчас отвечать не буду.

— Понял. Тогда я этот вопрос забываю.

— Спасибо.

Мы пожали руки. Красин ушёл первым. Я подождал двадцать минут, потом мы с Северцовым тоже вышли через чёрный ход.

В тот же вечер я записал в тетради:

«Пятое ноября. Красин. Хороший разговор. Прямой, без петербургской лжи. Мне понравился. Через две недели даст ответ по каналу. Я думаю, ответ будет „да“».

Мартова я увидел через десять дней.

Встреча тоже у Кронберга, тоже в воскресенье. Мартов пришёл с опозданием на пятнадцать минут, что меня сразу немного смутило: я по обыкновению был сторонником точности. Он извинился, объяснил, что заехал по дороге к больному товарищу.

Мартов был обыкновенный русский интеллигент конца века. Тонкий, нервный, в очках, с быстрой речью, с длинными нервными руками. У него обыкновенно лицо было утомлённое, как у людей, которые много пишут и мало спят. Он был на три года моложе Красина, но выглядел старше: у Мартова за плечами было больше лет подпольной работы.

Разговор у меня с ним вышел совсем иной, чем с Красиным.

Красин был инженер, разговаривал коротко, по делу, без отвлечений. Мартов был философ, разговаривал длинно, со многими отступлениями, с цитатами из Маркса, из Плеханова, из Бернштейна. У него обыкновенно мысль шла в три-четыре уровня: то, что он говорил буквально, плюс то, что он подразумевал, плюс то, что он отвечал на возможные возражения, плюс то, что он держал в запасе на следующий вопрос.

Я с ним разговаривал три часа. Из этих трёх часов первый час я слушал его длинные рассуждения о расколе в партии, о его собственных взглядах, об ошибках Ленина. Я не перебивал. Я понимал, что Мартов сейчас не разговаривает со мной, а проговаривает себе самому те мысли, которые у него за последние годы накопились без обыкновенного слушателя.

После часа он наконец сделал паузу. Налил себе чая. Посмотрел на меня.

— Николай Иванович. Я Вас утомил.

— Не утомили, Юлий Осипович. Я Вас слушал с интересом.

— Это слишком вежливо.

— Это правда. У меня в Хабаровске пять лет не было собеседников Вашего уровня по этим вопросам. Я их перечитываю в книгах, но книги не отвечают.

Мартов чуть улыбнулся. У него улыбка была усталая, но искренняя.

— Тогда я Вас спрошу: что Вы хотите от меня?

— Юлий Осипович. У меня к Вам та же просьба,