Двадцать два несчастья. Том 11 - Данияр Саматович Сугралинов

Мужики Япара, как по команде, дружно вытащили сигареты и начали прикуривать, однако все так же демонстративно не сводя пристальных взглядов с пришлых.

— Так о чем разговор, Леонид Борисович? — спросил я.

— О том, что санаторий этот тебе придется свернуть, — как-то совершенно буднично сказал он. — Земля тут непростая, интересы давно поделены, а ты влез, не спросясь. Хорошие люди в Ижевске считают, что твое начинание на этой территории лишнее. Я приехал передать. По-человечески, заметь, сам-лично, а не по телефону.

Отвечать я не спешил, лихорадочно думая над раскладом. Марийская община за мной, плюс поддержка общественности и Михалыча, но вот глава администрации, судя по его последним выходкам, уже переобулся, а раз так, то и Карасев, глава общины, может взбрыкнуть, потому что против лома нет приема. Интересно, в курсе ли Михалыч?

Размышляя над сложившейся ситуацией, я огляделся. Один из ижевских тоже курил, пряча огонек в кулаке, и сигаретный дым растворялся в паре дыхания и сизом выхлопе джипа. Водитель головной машины двигатель так и не заглушил, и фары били мне в лицо, вытягивая по снегу длинные тени: мою, Леонида Борисовича и частокол от теней марийцев за ними. Холод назойливо забирался под куртку, но застегиваться при этих гостях я отчего-то не стал. Может, подсознательно боялся, что они воспримут это как слабость… Хотя нет, вряд ли. Просто не чувствовал холода, разгоряченный всплеском адреналина в жилах.

Леонид Борисович терпеливо ждал и не подгонял. По всей вероятности, человек он был обстоятельный и спешить не привык. Впрочем, он же сам сказал, что просто передал сообщение, так что теперь дал мне время всесторонне обдумать послание и правильно ответить.

— Мнение хороших людей из Ижевска я услышал, — медленно сказал я наконец. — Мой ответ: нет.

Один из четверки у машины качнулся было вперед, но Леонид Борисович не оборачиваясь поднял ладонь, и тот замер.

— Не дерзи, Епиходов, — лениво проговорил он. — Я ведь не угрожать приехал. Я приехал вежливо объяснить. Господин Шамиль Гараев — слыхал, наверное, фамилию? — человек терпеливый, но терпение у него не бесконечное. Сегодня я предлагаю по-доброму. Завтра сюда приедут другие и разговаривать будут совершенно по-другому. Вот скажи, тебе оно надо?

— Фамилию Гараева слыхал, — кивнул я. — Потому и отвечаю, что нет. Ведь этот санаторий должен лечить людей и дать работу местным. А ваш Гараев положит на восстановление санатория большой и толстый… В общем, плевать ему на людей и…

— А вот сейчас начинай думать над каждым словом, — перебил Леонид Борисович. — Не тот человек Шамиль Муслимович, чтобы какой-то лох о нем так отзывался. Нельзя, уяснил?

— Знаете, Леонид Борисович, лох или нет, но я за свою жизнь наслушался людей, которые объясняли мне, что нельзя. Сколько людей, считалось, нельзя оперировать. Но я все равно оперировал и спасал жизни. Так что давайте без этой части. Сообщение вы передали, я услышал и ответил. Вы перешли к угрозам, на меня они не подействовали. А меня, между прочим, там пациенты ждут. Так что давайте к сути. Что конкретно вы хотите теперь, когда я уже дал ответ?

Он помолчал, разглядывая меня заново. По всей видимости, он ждал увидеть тихого, забитого доктора-лоха, а столкнулся то ли с упрямым дурачком, то ли с кем-то, за чьей спиной кто-то стоит. Позади снова скрипнул снег — мужики Япара подступили еще на полшага ближе.

— А ты не из пугливых, Сергей, — заметил он. — Это хорошо. С пугливыми скучно разговаривать. Тоскливо даже, потому что азарта никакого. Вот только…

И тут он сделал то, чего я не ждал. Вздохнул и потер ладонью лицо, на мгновение весь его лоск сполз, и под ним обнаружился просто немолодой мужик, который очень устал.

— Знаешь, доктор, что обидно? — сказал Леонид Борисович. — Я ведь сюда, в вашу глухомань, не только по этому делу ехал. У меня тут, под Морками, недавно сын чуть в землю не лег. В аварию попал ночью, на трассе… Крови потерял немерено. Местные хирурги, говорят, вытащили буквально с того света. Говорили, какой-то молодой прямо ночью резал, из постели его подняли. А я даже спасибо ему не сказал толком, мотался между Ижевском и Йошкар-Олой как проклятый. Вот думал, заодно заеду в больницу, найду того доктора, в ноги поклонюсь. — Он криво усмехнулся. — А приходится с тобой про твою лавочку лаяться. Надеялся, что передам, ты все поймешь, и мы отвалим, а приходится… Не зли меня, Епиходов, а? Скажи, что все понял, покивай, и я спокойно уеду. А?

Он бросил на меня взгляд, в котором одновременно читались и злость, и усталость, а эмпатический модуль подтвердил и разочарование от моей несговорчивости, из-за чего планы ему придется менять, и попробовал надавить, придав выражению лица суровости.

Но я, понятно, не поддался. Просто полувопросительно сказал:

— Сын ваш — Игорь Сотников?

Леонид Борисович вскинул голову.

— Откуда…

— Двадцать четыре года, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Привезли его посреди ночи, помню. Селезенку разнесло, живот полный крови, литра полтора из него вычерпали. Если бы не оказанная помощь, до утра бы не дожил. Оперировал его я. Вот только почему Сотников? Вы же Беклемишев?

— С матерью его мы разошлись, и она в отместку свою фамилию ему… — машинально пробормотал он и запнулся, после чего еще тише пробормотал: — А мою фамилию откуда знаешь?

Стало очень тихо, даже марийцы перестали сплевывать и затягиваться. Только генератор где-то за корпусом мерно гудел да фонарь над воротами потрескивал на морозе.

Кивнув мне, Леонид Борисович пробормотал что-то вроде: «Погоди-ка, Сергей», — после чего позвал, не оборачиваясь:

— Петрович! Иди-ка сюда.

От второй машины торопливо подошел коренастый мужичок, в котором я с некоторым удивлением узнал Косолапова — того самого Пашку, который угрожал мне на дне рождения дочери Полины Фроловой. Язва у него была знатная, это я тоже запомнил.

Леонид Борисович внешне спокойно, хотя внутри у него все кипело, проговорил:

— Это что же получается, Петрович… Говорил, что без твоего разрешения в Морках даже мышь срать не сядет, а про Сергея Николаевича, что именно он Игоря оперировал, ты не сказал? Это как понимать? Ты меня кем выставить хотел, мразь?

С каждым его словом и без того колобкообразный Косолапов горбился и приседал так, словно Беклемишев вбивал его в мерзлую землю.

— Хотел, чтобы люди говорили, что я тварь неблагодарная?

— Да я это…