Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

— и хмыкнул. Это было одобрение его инженерного сословия, переданное другому инженеру в присутствии отца этого другого инженера. Я это движение знал за Хомутовым, и оно стоило дороже любых похвал вслух.

— Александр Васильевич, — произнёс я, — сын просит разрешения иногда приезжать. По воскресеньям.

— Пускай приезжает. В декабре и январе тут тихо, можно спокойно показывать всё. Ему будет полезно.

Я кивнул. Николай этого разговора не слышал — он у дальнего края фундамента что-то рассматривал.

IV

Обратная дорога — тише и медленнее. Ерофей пустил лошадь шагом: сани шли по накатанной утренней колее, снег под полозьями пел — тем тонким, почти стеклянным звуком, который в России слышат каждое детство и потом всю жизнь узнают сразу, без объяснений.

Николай сидел рядом со мной, в тулупе, с красными щеками. Он молчал минут двадцать. Потом:

— Папа.

— Да.

— А Хомутов — он откуда знает всё это?

— Строительный институт в Петербурге. Потом — десять лет на трёх кирпичных заводах в Поволжье. Потом — консультации. Это его профессия, Коля.

— Я тоже так хочу.

Я не сразу ответил. В Нижнеярске в своё время у меня был племянник, Мишин сын, который в пятнадцать лет решил стать блогером и снимать игры. Он снимал. У меня ни разу не возникло по этому поводу отцовских чувств — я просто удивлялся. Сейчас сын в чужом теле, в чужом городе, в чужом веке сидел рядом со мной в санях и говорил, что хочет быть инженером, как Хомутов. И это действовало на меня совсем не так, как тот давнишний блогер.

— Коля. Если ты к семнадцати будешь по-прежнему хотеть — можно поступать в петербургский институт гражданских инженеров. Или в рижский политехникум. Или в институт путей сообщения. Каждый из трёх — серьёзное дело.

— Гимназию я закончу в восемьдесят третьем.

— Значит, через два года.

Он подумал.

— Папа.

— Да.

— А ты там… в Нижнеярске… ты же не инженер был?

Я не сразу сообразил, как отвечать. Николай первый раз прямо, без обиняков, поднял тему, которая у нас в доме висела с конца весны. Он не спрашивал «как ты изменился» — он спрашивал «кем ты был там, откуда». Это был другой уровень вопроса.

— Я был администратором. Не строил. Распределял ресурсы, решал, что кому. Это похоже на инженерию, только без железа. Я умею немного того и немного другого. Но Хомутов умеет железо настоящее. Я только слышал о том, как оно должно работать.

— Ты как-то странно про себя сказал — «в Нижнеярске». А потом «там откуда».

— Коля. Это вопрос, на который я тебе сейчас отвечу не до конца. Когда-нибудь расскажу. Не сегодня.

Он кивнул. Не настаивал. Снег под полозьями продолжал петь.

V

В среду третьего ноября, утром, на окнах управы лежало серое ноябрьское утро после настоящей метели — ночной, длинной, снежной. Город завалило по-настоящему. Добросклонов пришёл в полдевятого, в шинели, с промёрзшими бровями. Трогал верхнюю пуговицу мундира чаще обычного.

— Павел Андреевич. Докладываю: ночью обошёл нижний город с двумя городовыми. По поручению.

Он вынул маленькую тетрадь. Тетрадь была в чёрной обложке, очень аккуратная.

— В приходах Никольской церкви и Никитской на Жигулёвской окраине — семей пятнадцать, которые зиму не пройдут, если не помочь. Дров у них — на два-три дня. Окна затыкают тряпьём. В одном доме, у рыбака Семёна Ильича, окна нет вовсе — забрано досками, щели законопачены куделью. Дети босые. В печке — сырой торф, который тлеет, а не горит. Жена Семёна Ильича больна, мужа третий день нет — на льду, пытается ловить мелкую подлёдную рыбу.

Он поднял глаза от тетради.

— Павел Андреевич. Это не жалоба. Это отчёт.

— Спасибо, Пётр Алексеич. Прикажите Ерофею запрягать. Едем сейчас, вместе.

— Слушаюсь.

Мы ехали полтора часа. Я видел. Добросклонов не сочинял. Два раза я останавливал Ерофея у особенно жалких домов, заходил внутрь, здоровался с хозяйками, осматривал печь, считал полешки в углу. Дети смотрели из-за материнских юбок. Одна девочка лет пяти подняла на меня глаза и спросила:

— Дядя, ты с гостинцами?

Я ничего не принёс. Я приехал смотреть, а не раздавать. В следующий раз привезу.

Возвращаясь в управу, я сидел в санях молча. Добросклонов тоже молчал. Когда мы поднялись в мой кабинет, я позвал Сычёва.

— Фёдор Игнатьич. Вот тут.

Он открыл свою папку.

— Слушаю, Павел Андреевич.

— Три задачи. Первое: справка от всех городских дровяных торговцев — Кубарева, Вересова, Игнатьева, Тютина — по ценам, запасам, объёмам текущей торговли. Срок — к понедельнику. Второе: проработать создание при городской управе временного дровяного склада с продажей беднейшим семьям по себестоимости. Источник финансирования — подпишу частично сам, частично из статьи «на чрезвычайные нужды» (в бюджете есть триста рублей нерастраченных). Третье: список семей, которые без помощи зиму не пройдут. Первая очередь — с детьми, больными, беременными. Добросклонов передаст вам начальные сведения сегодня.

Сычёв записывал. Когда кончил, снял пенсне. Протёр. Надел.

— Павел Андреевич. Позвольте заметить.

— Позволяю.

— Это добавит вам ещё четверых врагов в думе. Кубарев пойдёт, хотя с ним вы недавно договорились. Вересов и Тютин — у них почти монополия на зимние поставки в город. Игнатьев — племянник Гордеева по жене, тесть Белоголовова, с двух сторон связан.

— Знаю, Фёдор Игнатьич.

— Павел Андреевич, я не возражаю. Я предупреждаю.

— Врагов у меня и без того достаточно. Одним семейством больше — это почти не считается.

Сычёв чуть дёрнул краем рта. Это у него была улыбка, которую он сам отрицал, даже если ему указывали зеркалом.

— Запишу, Павел Андреевич.

VI

Десятого ноября, в четверг, Прохор принёс в кабинет на Соборной две почтовые отправки. Одну — толстую, в твёрдом сером конверте, с петербургским штемпелем, с надписью четким аннинским почерком: «Его высокоблагородию Павлу Андреевичу Стрешневу, городскому голове г. Бережанска». Вторую — маленький, в четверть сложенный лист бумаги, с обычным русским штемпелем и почерком Хомутова, который я за два с половиной месяца научился узнавать по одному взгляду.

Я начал с письма Анны.

Восемь страниц. Плотная писчая бумага, в тонкую голубоватую полоску (вероятно, купила в лавке у пансиона Лемешевой — лучшая в Петербурге, по её словам). Текст шёл ровными строчками, без зачёркиваний, что у Анны было признаком, что она писала в несколько приёмов и переписывала набело.

Первые две страницы — про Петербург: Нева в