Переигровка 1-11 - Василий Павлович Щепетнёв

и без того сильная. Невесомость. Непривычно. Повернешь резко голову — уже мутит. Потом, конечно, привыкаешь понемногу. Через месяц чувствуешь себя почти как дома. На небесах, можно сказать. — он снова взглянул на стакан виски. — А на небесах… к спиртному как-то не тянет. Зачем ангелу спирт? Да и программа… — он отчеканил слово. — плотная. Очень. Каждая минута расписана. Некогда расслабляться. Но иногда… — Он улыбнулся уже искренне, по-товарищески. — иногда можно элеутерококк принять. Тонизирующий такой, адаптоген. Его на «Прогрессе» много доставили. Советский элексир бодрости. Средство Макропулоса.

За этой неспешной, чуть грустной, но по-своему приятной беседой незаметно прошел отведенный нам час. Виски Берти так и остался нетронутым, зачем портить день, как он пояснил. Мой стакан я тоже не тронул, не хотелось отравлять и без того сомнительное удовольствие от обеда. Потом, по плану нашего неутомимого гида, мы успели сходить в зоопарк. Берти смотрел на вялых львов и меланхоличных слонов с тем же вежливым, но отстраненным интересом, что и на олимпийские объекты. Казалось, он видел за решетками и вольерами что-то другое — бескрайние просторы саванны или ледяные пустыни, которые лишь мелькали в иллюминаторе. Звери отвечали ему равнодушными взглядами существ, давно смирившихся со своей участью.

И вот настал долгожданный час. Гвоздь программы. Творческий вечер Владимира Семеновича Высоцкого, заслуженного артиста Российской Советской Федеративной Социалистической Республики, в Государственном концертном зале «Россия»! Само звучание вызывало трепет. За три квартала до концертного зала стало ясно, что сегодня — событие из ряда вон. Пробка. Милиционеры в белых перчатках, похожие на взведенные пружины, яростно размахивали жезлами, разворачивая автомобили: «Паркуйтесь на соседних улицах! Мест нет! Все занято!» Но наша «Чайка», конечно, была пропущена мгновенно. Волшебный пропуск на лобовом стекле, не пропустить такую машину — немыслимо. Мы проскользнули, как нож сквозь масло, мимо тщетно сигналящих «Жигулей» и «Москвичей».

Милиция милицией, а народу — воистину во множестве. Толпа гудела, как перегретая трансформаторная будка. У самого входа, вдоль ограды — везде стояли люди. Молодые, с горящими глазами, постарше, с лицами, изборожденными жизнью. Они ловили взгляды проходящих, шептали, почти молили: «Билетик? Лишний билетик не найдется?» Безнадежно, конечно. Но вдруг чудо?

— Граждане! — гремел металлический голос из громкоговорителей на крыше милицейской «Волги». — Творческий концерт будут показывать по Центральному телевидению! Все увидите в лучшем виде, не хуже, чем в зале! Проходите, пожалуйста, не создавайте скопления!' Голос звучал убедительно, по-отечески. Но расходились вяло, нехотя. Отходить от этих стен, от этого света, от этой возможности быть причастным — казалось предательством. Надежда упрямо не желала умирать. Она витала в воздухе, густом от весенней сырости и всеобщего нетерпения.

К творческому вечеру Владимира Семёновича я начал готовиться еще в марте. Мысль пришла внезапно: сделать из его песни о валютном магазине оперную арию. Не пародию, нет. А именно возвысить ее, облечь в классические одежды, но так, чтобы живая, колючая, узнаваемая мелодия Высоцкого осталась, как душа в новом теле. Идея казалась безумной. Но тем заманчивее. Я пропадал за роялем днями, расписывал партитуры с фанатичной тщательностью. И отослал партии в Москву дипломатической почтой. Без шуток, в самом деле дипломатической почтой — иного надежного способа быстро доставить столь ценный груз в столицу не нашлось. Эстрадно-симфонический оркестр Центрального телевидения и Всесоюзного радио — это асы из асов, лучшие из лучших. Они не просто прочли ноты — они поняли замысел. Вчера на репетиции, когда зазвучали первые аккорды, когда медные духовые подхватили знакомую, но так неожиданно мощно звучащую тему, а струнные создали тот самый «возвышенный» фон… у меня по спине пробежали мурашки. Получилось. Вполне и вполне. Не шедевр, но — честно, искренне и с любовью.

И вот сегодня этой самой арией я закрыл первое отделение. Вышел на сцену после череды поздравлений. Артисты Таганки — свои, родные, с их особым, «бунтарским» шармом. Артисты Театра сатиры — с легкой иронией. Артисты Вахтанговского — с величавой театральностью. Артисты МХАТа — с подкупающей человечностью. И… я. Примазался, да. Моя физиономия, я в образе провинциала в столице, с выражением легкой озадаченности, даже пришибленности, опять будет на экранах телевизоров. Сначала на трибуне Мавзолея — символ лояльности. Теперь — здесь, на сцене рядом с Высоцким, в лучах славы. Двойная экспозиция советского человека.

Костюм я тоже загодя продумал. Тот самый, добротный, чернозёмский. Галстук подобран с претензией на столичность (хотя и выглядел невероятно старомодно), ботинки начищены до зеркального блеска. Провинциал, стремящийся выглядеть достойно столицы и события. На сцене, под ослепительными софитами, в громе аплодисментов, подхваченных оркестром, я и выложился. Я и могу, и умею, на пять минут меня хватает с блеском.

Но я пел, зная, что за кулисами, ждет своей очереди сам Высоцкий, с его хрипловатым, неподражаемым, прожигающим душу голосом. И этот контраст — между моей «академической» обработкой и его живой, необузданной стихией — казался мне вопиющим. Я пел о бунте, о сопротивлении, облаченный в парадный костюм провинциального человека, на самой официальной сцене страны, в момент высшего официального признания того, чей дух никогда не укладывался в официальные рамки.

Аплодисменты были горячими, искренними. Но были ли они адресованы мне? Или той искре подлинного чувства, той памяти о настоящем бунте, что тлела в знакомых всем словах, даже облаченных в чуждые им латы оперного звучания? Я кланялся, улыбался, чувствуя, как капли пота стекают по вискам под палящими лучами софитов, и думал лишь об одном: вот сейчас начнется антракт, и я смогу, наконец, скинуть этот душащий галстук, символ моей сегодняшней, такой неуклюжей, попытки быть своим среди этих чужих святых.

В антракте, когда в буфете звенели рюмками и стаканами, я повел Берти в ложу литер А, к Лисе и Пантере.

— Наш дорогой венгерский друг, космонавт Берталан Фаркош, для друзей Берти — представил я спутника, и девочки оживились моментально, с той особой, теплой любезностью, которая была их оружием и украшением. Пожали руки, сказали пару искренне-восхищенных слов о космосе, о подвиге, о его усах. Берти, кажется, впервые за день расслабился по-настоящему. Но долго задерживаться не стали — время антракта неумолимо.

— А теперь — к Высоцкому? — спросила Надежда, уже зная ответ. И мы, небольшой процессией — Лиса, Пантера, я и космический гость, — двинулись дальше, в святая святых, ходоки к Владимиру.

Гримуборную ему отвели особенную. Знаменитая «шаляпинская». Почему её так окрестили — загадка, покрытая пылью театральных легенд и канцелярского воображения. Сам Федор Иванович, разумеется, ногой здесь не стоял. Разошлись во времени. Может, призрак великого баса являлся здесь по ночам, напевая «Блоху»? Или гримуборная