Измена. Попаданка в законе - Тереза Нильская

Я не слепая, видела, с каким уважением они смотрели на мои голубые ладони, голубые руки. Как уважали мой дар целительницы. Дар Ларики, который она мне оставила.

Сейчас этот мой дар никто не ценил. Не ценил помощь, которую я оказывала, ежедневно работая все эти месяцы.

Пока помощь не понадобилась мне самой.

Осознание этой жестокой несправедливости сильно давит на меня, но я не позволяю себе раскисать.

— Держись, Лариса, — шепчу про себя, — тебя никто не сломает.

Я вспоминаю, как шла сквозь строй многочисленных слуг замка лорда Эшбори. Шла, гордо выпрямив спину, не обращая внимания на сплетни и гадости за спиной. И сейчас иду так же. Гордо выпрямив спину.

— Не дождетесь, чтобы я сломалась. Не дождетесь, — шепотом, про себя.

Держи спину, держи!

Сзади идут Маркус с Синтией, которая от него не отлипает, и Рочестер. Мужчины глухо молчат, но идут так же, вместе со всей нашей печальной колонной.

Еще четверо конвоиров тащат почти волоком связанного Дэба. Он не стал молчать, как Маркус, заступился за меня и сейчас хорошо избит. Неправильно, он сильно избит.

Дракан Дэб заступился, а дракон Маркус смолчал. Как он мог!

Наверное, я могла бы применить сейчас свою магию, отшвырнуть голубым светом от себя конвоиров, как это сделала Ларика, когда на нее замахнулся битой насильник.

Но я не чувствую сейчас этих сил.

Видимо, то, что я сильно ослабела в последние дни и была без сознания, сыграло свою роль. Не было совсем сил, я была выпита ребенком и только-только стала восстанавливаться в предшествующую ночь, которую почти не помню.

И магия, моя голубая магия, замолчала.

Лязгают тюремные двери, Дэба тащат на второй этаж, со мной на первый этаж заходят только конвоиры. Оборачиваюсь на бледного Рочестера и молчаливого Маркуса. Они в тюрьму не заходят, даже эта рыжая Синтия слегка присмирела. Смотрю на обоих, как будто это что-то может изменить. Выражение их лиц не дает мне никакой надежды. Маркус пытается войти, Рочестер удерживает его. Да, не положено не тюремным служащим.

Ничего не говорю и отворачиваюсь.

Так горько.

Меня ведут по первому, самому страшному этажу тюрьмы. Да, конечно, к пятой, пока ещё свободной камере попаданцев. В первых трёх сидят непонятные косматые и заросшие шерстью существа, разные, и даже людей в них я признать не могу. Явные иномиряне. Почему и за что сидят? Кто знает, да никто.

В четвертой сидит насильник Кати. Тот самый, которому едва не ампутировали палец. В него тогда впилось кольцо, которое он снял с моего тела.

Мародер он, не только насильник! Кольцо это в этом мире оказалось порталом, которым я отправила Тима к настоящей Ларике. Дорогого моего Тимми…

Насильник радостно вещает:

— О, кто к нам пожаловал? Голубая кровь, не иначе?

Он собирается язвительно продолжить, но вдруг замолкает.

Слезы на моих глазах внезапно высыхают от того, что я слышу от арестантов. А это прямо гул в коридоре, в котором я различаю отдельные фразы:

— Сволочи!.. Суки!.. Зачем Голубую Ручку схватили!.. Мерзавцы… Дракоши позорные! Кто лечить арестантов будет⁈…

Боги этого мира, это что? Эти страшные преступники меня защищают?

И как они меня называют? Голубая Ручка?

Вдруг я ощущаю, что мир этот тюремный не настолько страшен, когда чувствуешь, что тебя не ненавидят.

Получается, ненависть ко мне, как к попаданке, вспыхнула снаружи. А здесь, в тюрьме, у этих людей-преступников ее нет. И нет не потому, что я преступница, а потому, что я многим из них помогала. Кому-то с лечением, кому-то с разбором их документов и прошений.

Это немного успокаивает меня. Иду более твердым шагом, и с разных камер слышу голоса поддержки:

— Не боись, Голубая Ручка!

— Не дадим в обиду!.

Меня подводят и почти вталкивают в грубую крохотную камеру, с узким оконцем у потолка, с деревянной полкой вместо кровати, которая занимает почти всю ширину. Стоять можно только у открытой решетки. Для туалета поставлено старое ведро, укрыться негде. Есть еще банка и ковш для воды.

Я сажусь на голую полку, понимая, что у меня и ребенка не будет даже элементарного матраса.

Но я ошиблась. Через час хмурые конвоиры передали мне некоторые вещи, сказали, что это распоряжение начальника тюрьмы. Учитывая, что я стала замерзать в своем платье на холодной полке, это было невероятно важно. Так, мне передали вполне приличные по арестанским меркам матрас, одеяло, подушку и даже две простыни. И даже фаянсовый ночной горшок вместо ведра. Я могла им пользоваться, натянув одеяло на решётку.

И еду принесли не в банках, а в отдельных посудинах. Но я ее есть не смогла, от одного запаха стало рвать.

Да и какая разница, если меня завтра казнят?

Малыш обиженно молчал, тихо ворочаясь. Видимо, обиделся на отца. Предательство Маркуса очень больно задело. Полночи я пролежала, вспоминая его безразличие и обижаясь, что дракон позорно молчал.

Вспоминала, что был какой-то спор у двери палатки, похоже, в нем участвовал Маркус, не пускал в палатку. Но я не уверена.

Он никак не шевельнулся даже, когда я вышла с конвоирами. На нем просто висела эта рыжая стервятница. Он же не отстранял ее от себя. Еще и женился на ней. Ведь я не ослышалась. Она кричала, что у них была свадьба. Он что тогда, двоеженец?

Или его поженили потому, что все считали, что истинная погибла и это не двоежёнство?

Как он мог не защитить нас с ребенком? Ну ладно, не меня, но своего сына? Это никак не укладывалось у меня в голове.

Допустим, что он поверил, что я лишь оболочка истинной? Он что, решил, что я убила его истинную и похитила ее тело?

А как же его ребенок?

А его за что казнить?

Я не знала, что и думать. Это было очень тяжелое осознание несправедливости.

….Забылась тяжелым сном лишь под утро.

И снова увидела, что я иду одна, поднимаюсь на холм, стою на ветру, с печалью всматриваясь в остовы сгоревшего здания лазарета. Кругом воет ветер. И никого рядом. Ни души.

Я осталась одна в этом мире?

Одна!

Или я в другом мире?

Эпилог

В другом мире, мире юриста Вербиной, по набережной реки неторопливо гуляет приятная пара среднего возраста.

Красивый, рослый, подтянутый и моложавый мужчина. Тимофей Ильич Дашин, известный в городе как владелец частной конной фермы с породистыми скакунами.

Ферма у Дашина небольшая, но только здесь выращивается