Двери больше не нужны - Екатерина Соболь

И терпение отца лопнуло. Злость, которую он из последних сил сдерживал, прорвала плотину. Он схватил меня за волосы и ударил головой об пол.

– Ну, кое-что ты можешь купить, – прошипел он и приложил меня еще раз. С эмоциями папа не в ладах, прямо как я. Если уж они его побеждают, пиши пропало. – Свою жизнь, идиотка. Ты все портишь, все здесь разрушила.

Он рывком перевернул меня на спину и хлестнул по лицу. Голова бессильно мотнулась. «Давай, давай, – подумала я. – Ошибаешься, я разрушила еще не все».

– Прекрати комедию ломать! – Отец схватил меня за виски, заставляя посмотреть ему в глаза. – Головой подумай.

Трудно думать головой, когда ее с такой силой прикладывают об пол, но страх смерти лишил отца его хваленой логики. «Будьте разумны, не позволяйте эмоциям себя захватить», – говорил он в Страже, и где теперь эти принципы?

– Когда решишь, что с тебя хватит, скажи: «Хватит». – Он понял, что схема не работает, и дернул меня за волосы, пытаясь напугать хоть какой-нибудь болью. – Все в твоих руках.

Тут он прав. Все в моих руках. Я закрыла глаза и сосредоточилась. Чтобы провернуть свой трюк, мне нужно повторить то, что было в ту ночь. Я получила огромную силу, когда всем телом почувствовала: отец убил меня, это конец, я никогда не покину комнату. Сложная смесь невероятно острых чувств: страх, боль, надежда, детская вера в счастливый финал вопреки всему. Мне нужно, нужно это повторить.

В городе сотни тысяч людей. Даже пять дверей разом открыть было трудно, на них ушли все силы, – а уж открыть сотни тысяч для тех, кого никогда не видел… Я пообещала всем, что справлюсь, но моя уверенность в себе всегда была фальшивкой, я просто делала вид, будто она у меня есть.

Детская версия меня смогла создать копии всех жителей города, и я уже не потяну таких чудес, но я-архитектор, я-взрослая могу разорвать то, что осталось от моего мира, в нужных местах – и создать прорехи в виде дверей. Я убедила себя, что смогу. Каждый раз, теряя веру, надо просто поверить еще раз, и снова, и снова.

Поэтому я лежала тихо, только жмурилась от ударов, и ждала, пока меня затопит нужная степень отчаяния. У отцов есть безграничная власть уничтожать своих дочерей. Их сердца, их веру в себя. Как стать для кого-то любимой принцессой, если не была ей для единственного мужчины, который не должен был никогда тебя подвести?

Кажется, остановиться папу заставило только то, что он устал. Дышать в гибнущем мире было тяжело всем, и он уперся ладонью в пол, пытаясь перевести дыхание.

– Последний шанс, – сказал папа, задыхаясь. – Ты выведешь нас отсюда?

Я слабо мотнула головой, и он положил руки мне на шею. Инстинктивно хотелось их сбросить, но я заставила себя лежать смирно. Ужасное ощущение – я чувствовала, как мой пульс бешено отдается прямо ему в ладони. Скрыть преступление не так трудно, как кажется. Особенно там, где нет свидетелей: в мире, где мое тело никто никогда не найдет. Убивать меня было бессмысленно, но, кажется, я разозлила папу до такой степени, что о таких вещах он уже не думал. Парни из Клана не узнали бы своего невозмутимого босса в потном злобном человеке с расстегнутым мятым воротником.

В голове невыносимо зашумело, будто сосуды сейчас разорвутся, и я запоздало поняла: перестаралась. Это слишком, он правда убьет меня, это уже не игра, не трюк. Я слабо забарахталась, пытаясь уцепиться за его рубашку, но пальцы соскальзывали, глаза закрывались. Вдруг в последний момент я все-таки успею? Сотни тысяч жизней точно стоят одной моей, и не важно, что у этих душ в данный момент нет тела. Им страшно, и они мои создания. Я мысленно потянулась к ним с нежностью, как тянулась бы к Антону, если бы могла вернуть ему жизнь. Перед глазами было темно, мысли путались, но чтобы видеть мой город по-настоящему, мне и не нужно зрения. И я его увидела.

Нити, из которых он сплетен, были темно-синими, тонкими, как паутина, и сияния в них почти не осталось – как и во мне. Откуда ему взяться? Любовь потеряна, детство потеряно. Моя мать никогда не вернется, отец не полюбит меня, Антон не выживет, его мать не утешится. Я не стану великим архитектором, не научусь доверять людям. Городская Стража только закрывала двери, а не наоборот, потому что я запирала все двери, ведущие ко мне, чтобы никто не причинил мне такую боль, как отец. И ничего не вышло – тот, чью тень я видела в каждом, кто подходил слишком близко, догнал меня. От своего отца сбежать невозможно.

Но прежде, чем погибнуть здесь вместе с ним, я должна оставить для остальных двери нараспашку. У меня всегда получалось открывать их, только когда я что-то чувствовала: страх, любовь, гнев. И сейчас я чувствовала абсолютно все.

«Дарую вам двери. Будьте свободны», – подумала я, и горячая пульсация в голове прошла, все во мне успокоилось. А потом по глазам ударил яркий свет, под веками заплясали синие всполохи, тиски на моей шее разжались, и я с хрипом вдохнула.

Комнату освещал синий свет – тусклый, далекий, но мы так давно были в темноте, что он показался ослепительным. Он превратил окно, до этого почти незаметное, в сияющий прямоугольник. Отец, пошатнувшись, встал и подошел к нему. Я со стоном перевернулась на живот. Горло невыносимо болело, но мне нужно, нужно было увидеть. Я подползла ближе и встала, цепляясь за подоконник.

Во дворе, похожем на колодец, ты окружен окнами со всех сторон. И сейчас почти во всех горели ярко-синие прямоугольники. У меня бы дыхание перехватило, если бы я и так уже не дышала с трудом.

Призрачные двери открылись во всем доме и в тысячах домов города – я чувствовала это всеми нитями, которые связывали меня с моим волшебным миром. Я слабо рассмеялась, кашляя. Никогда в жизни еще не чувствовала такого триумфа.

– Я думал, ты всех давно выпустила. – Отец нахмурился. – Когда ты пришла сюда, было больше полуночи.

Понимание – самая дорогая валюта в мире, и сейчас мой отец был банкротом.

– Я знала, что ты не поймешь, – просипела я, всем телом навалившись на подоконник, чтобы не упасть. – Порядок, в котором перевозят волка, капусту и козу, важнее всего. В нем отгадка. В полночь тебе было не до того, чтобы думать, остались вокруг горожане или нет. Люди тебя не волнуют,