Наизнанку - Аластер Рейнольдс

— Остановись!

Но она не остановилась. — Ты Сайлас Коуд. Я Ада Косайл. Посмотри на наши имена и фамилии. Посмотри на них повнимательнее.

— Нет!

— Ты — это я. Я — это ты.

— Пожалуйста, остановись.

— Мы с тобой заодно, Сайлас, в буквальном смысле этого слова. Я не смогла бы сделать это в одиночку, потому что, если ты не будешь действовать должным образом, я тоже не смогу действовать как следует. Не хочу тебя расстраивать, приятель, но мы с тобой заодно. Давай называть друг друга по имени! И у нас есть кое-какая гребаная работа.

— Ты мне больше нравилась, когда не ругалась так сильно, Ада.

— И ты мне нравился, когда не был таким жалостливым болтуном, доктор Коуд. Но мы такие, какие есть.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Я дотронулся до стены перед собой, затем до поверхностей по обе стороны. Потянулся, чтобы нашарить потолок тем же способом.

— Это тупик, Ада.

— Да. Именно этого я и боялась.

— Я думал, ты знаешь, куда мы направляемся.

— Я сказала, что создаю карту и что у меня есть некоторая уверенность, что она может привести нас к другим местам. Никогда не была уверена полностью. Топология этого места… сбивает с толку. Я могу только смоделировать наше положение внутри объекта: не могу определить его независимыми средствами.

— Ты сказала, что «Деметра» поддерживала контакт с этим скафандром и скафандрами экспедиционного отряда. Ты не могла бы просто найти кратчайший путь между ними и сказать мне, в какую сторону идти?

— Это то, что я пыталась сделать. У меня есть надежная телеметрия, но мы не можем точно определить местоположение. В любом случае, мы можем идти только туда, куда ведут эти туннели. У нас нет инструментов, чтобы пройти через них, а если бы и были, то почти наверняка спровоцировали бы реакцию. Туннели должны привести нас к остальным.

— А что, если это не получится? Я просто буду бродить вокруг, пока скафандр не сломается, и составлю Ленке компанию на всю оставшуюся вечность?

— Скафандр будет работать столько, сколько тебе нужно. Если орбитальный аппарат покинет Европу, то не будет иметь значения, что здесь произойдет.

— Тогда давай надеяться, что Ленка просто заблудилась и не оказалась полностью отрезанной от своих друзей. Знаешь ли ты о ней что-нибудь, кроме ее имени и профессии? Была ли ее жизнь хорошей до того, как она попала в «Европу»? Любили ли ее? Любила ли она в ответ? Был ли кто-нибудь, кто разговаривал с ней, пока она умирала медленной, одинокой смертью в этом чужом месте?

— У меня нет ответов на эти вопросы, Сайлас. Но я точно знаю одно: если кто-нибудь не выберется из Европы, некому будет выступить в защиту этих несчастных душ. Так что, если ты хочешь сделать хоть что-то доброе для Ленки Фрондель, продолжай в том же духе.

— Это тупик.

— Тогда мы разворачиваемся и исследуем боковые проходы, даже те, которые, как нам кажется, ведут не в том направлении. Возможно, самый прямой путь к Рамосу и остальным не тот, который кажется интуитивно вероятным.

— Не могла бы ты показать мне карту?

— Конечно. Я думаю, у меня есть необходимые разрешения. Не возражаешь, если я покопаюсь у тебя в голове и изменю несколько настроек?

— Не думаю, что раньше тебя это останавливало.

Карта Косайл проплыла передо мной, словно светящийся маячок, попавший в поле моего зрения. Она была разветвленной, гораздо более сложной и обширной, чем я ожидал. В одних плоскостях она была неровной и расплывчатой, в других — плавно изгибающейся, как будто мои блуждания постоянно наталкивались на естественный предел физической границы, возможно, на самую внешнюю оболочку объекта, за пределы которой туннели не выходили. Я был похож на личинку, заключенную в яблочную ириску, неспособную пробиться сквозь твердую броню из сахарного расплава. Но эта ограничивающая поверхность была не просто кривой. Она была изогнута, как у Мебиуса, и даже тогда я понимал, что мы видим только малую часть объекта.

— Где я? Я имею в виду, мы?

— Здесь, насколько нам известно. — В одном из туннелей появилась красная искра, удаляющаяся от тупика. — Рамос и остальные находятся здесь, я думаю, примерно в двухстах шестидесяти метрах от нашего предполагаемого местоположения. — Голубое пятно появилось далеко от самой дальней части туннелей, по-видимому, в той части объема, которая находится за пределами этой пограничной поверхности.

— Значит, мы не можем добраться до них! Разве не очевидно, что нас все время поворачивает назад?

— Это не так просто. Геометрия границы сложна. Это не простейшая внешняя сторона сферы или любой другой знакомой трехмерной формы. Если бы мы могли понять ее, смоделировать математически, у нас было бы больше шансов проложить свой путь через лабиринт. Но все, что нам нужно, — это наша карта и те результаты, которые мы наблюдали, когда «Деметра» приближалась к Сооружению. Они были неполными: значительная часть объекта была настолько глубоко погребена подо льдом, что мы не могли нанести его на карту с какой-либо достоверностью. Это проблема топологического анализа, Сайлас: головоломка, для решения которой у нас нет даже полного набора исходных параметров.

— Если бы только мы взяли с собой математического гения, — сказал я с усмешкой.

— Мы взяли.

— Я знаю. Раймон Дюпен мог бы решить эту проблему во сне. Но сейчас он нам бесполезен, не так ли?

— А может ли он быть нам полезен?

— Это риторический вопрос, не так ли? Дюпен застрял где-то внутри этой штуки в искусственной коме. Поздновато прибегать к его опыту.

— Что, если я скажу тебе, что еще не слишком поздно?

— Я бы попросил тебя объяснить. Рамос — единственный, у кого есть нейронная сеть. Вот если бы он был специалистом по высшей математике, а не бывшим консультантом по безопасности в спецназе…

— Всегда был способ связаться с Дюпеном, — осторожно ответила Косайл. — Я упомянула об этом, когда ты впервые узнал о нашем реальном положении. Я сказала, что у нас есть средства довести любого из них до уровня сознания, отправив команды на их скафандры. Я не могу заставить скафандры двигаться, но могу контролировать степень осознанности, в которой они держат своих подопечных, повышая уровень жизнеобеспечения.

— А еще ты сказала, что они сгорят, как свечки.

— Так оно и есть.

— И я думал, мы договорились, что никогда не будем об этом думать. Нет смысла убивать их, чтобы спасти.

— Предположим, речь шла о том, чтобы