Змий из 70 III - Сим Симович

Оттуда Крид извлек не папки с грифом «Совершенно секретно», а тяжелую, покрытую сизой изморозью бутылку водки «Посольская» и два граненых советских стакана. Следом на стол легла простая тарелка, прикрытая льняной салфеткой. Когда Виктор откинул ткань, в воздухе кабинета, смешиваясь с запахом озона и дорогого табака, мгновенно поплыл густой, плотный аромат свежего бородинского хлеба, тмина и кориандра. На толстых, щедро намазанных сливочным маслом черных ломтях крупной россыпью лежала рубиновая, истекающая густым сиропом икра.

Контраст между недавней поэзией Ламартина и этим грубым, первобытным натюрмортом был разителен, но именно он ставил финальную точку в уничтожении любой субординации. Это был стол не для начальника и подчиненного. Это была тризна двух обреченных.

— Французский фарфор хорош для разговоров о вечности, хирург, — негромко произнес Виктор, скручивая алюминиевую пробку. Стекло тихо, жалобно звякнуло, когда горлышко коснулось граней. В стаканы полилась густая, ледяная, прозрачная жидкость. — Но когда вечность начинает смотреть на тебя в упор, пить с ней нужно из того, что не жалко разбить.

Куратор придвинул один стакан Змиенко.

Ал подошел к столу. Его бледные, длинные пальцы обхватили холодное граненое стекло. Врач не колебался. Он поднес водку к губам и сделал большой, жадный глоток. Ледяная жидкость обожгла гортань, прокатилась по пищеводу огненным комом и взорвалась в пустом, сведенном судорогой желудке тяжелым, пьянящим теплом. Спирт мгновенно ударил по оголенным нервам, смывая остатки адреналинового тремора и размывая последние границы страха.

Крид выпил свой стакан до дна одним выверенным, спокойным движением, словно это была родниковая вода. Он взял ломоть бородинского хлеба, с хрустом вонзился в него зубами и жестом пригласил хирурга последовать его примеру.

— Я видел цивилизации, Ал, которые отчаянно пытались обмануть время, — заговорил бессмертный, тяжело опускаясь в кресло. Водка развязала языки, обнажив то, что скрывалось за фасадом всемогущества. — Римляне свято верили, что их мрамор простоит до скончания веков. Египтяне строили горы из камня и бальзамировали трупы, надеясь унести свою власть в загробный мир. Мои нынешние друзья из Политбюро в Москве верят в непогрешимость партийной линии и «Краткий курс истории ВКП(б)».

Виктор усмехнулся. В этой усмешке скопилась горечь сотен рухнувших империй.

— Всё это — колоссальная, жалкая иллюзия. Пыль на сапогах истории. Мы говорили о реке времени… Так вот, эта река не течет к океану. У нее нет устья, хирург. Мы просто барахтаемся в огромной, гниющей заводи, отчаянно делая вид, что плывем к какой-то великой цели. А абсолютная истина заключается в том, что всё вокруг — тлен. Всё разрушается, осыпается, гниет и обращается в прах.

Куратор снова потянулся к бутылке, плеснув спиртного в стаканы.

— И в этом нет никакой трагедии, Ал. Эта нигилистская тьма — она милосердна. Она уравнивает гениев и идиотов, императоров и рабов. Она дает покой. Проблема лишь в том… — голос Виктора внезапно надломился, потеряв акустическую безупречность, — проблема в том, что эта тьма доступна всем. Кроме меня.

Змиенко слушал, не отрывая фиалковых глаз от лица своего собеседника. Алфонсо физически, почти осязаемо чувствовал, как на его плечи ложится чудовищный, свинцовый груз прожитых этим существом тысячелетий. Это было за пределами человеческой психики.

— Проклятие Одина не просто подарило мне неуязвимую плоть. Оно заставило меня глотать эту тьму век за веком, не имея возможности раствориться в ней, — Крид смотрел на свой стакан, словно видел на его дне лица тех, кого пережил. — Я видел, как рождаются боги и как их свергают с пьедесталов. Я видел, как меняются технологии, как деревянные копья сменяются адамантиевыми пулями. Но финал всегда один — пустота. И я заперт снаружи этой пустоты.

Бессмертный поднял взгляд на хирурга. В водянистых глазах демиурга Двадцать восьмого отдела плескалась абсолютная, кристально чистая мольба.

— Вы думали, я построил этот бункер, чтобы Комитет выиграл гипотетическую ядерную войну? Или чтобы плодить мутантов для армии? — Виктор горько, сухо рассмеялся. — Глупцы на поверхности могут верить в эти сказки. Но вы — гений биохимии. Вы должны понимать истинную природу вещей. Я выстроил эту подземную скотобойню только для одного. Для вас.

Алфонсо замер. Кусок хлеба с икрой, который он машинально жевал, встал поперек горла.

— Я собрал здесь лучшие умы, не скованные моралью, не связанные клятвами Гиппократа, — продолжил Крид, понизив голос до вибрирующего, заговорщицкого шепота. — Я дал вам неограниченные ресурсы, любые материалы, любую плоть для экспериментов. Всё это ради того, чтобы вы нашли то, что отчаянно ищу я. Способ сдохнуть. Окончательно. Необратимо.

Змиенко сглотнул, чувствуя, как ледяной пот проступает вдоль позвоночника. Вся архитектура их противостояния рухнула в одну секунду. Он ненавидел этого бога, он мечтал его уничтожить, он создал вольфрамовый стилет с абсолютным некрозом… а бог, оказывается, выстроил целый город и подземный ад только ради того, чтобы этот удар состоялся.

— Я хочу погрузиться в ту самую вечную, милосердную тишину, в которую так жаждал уйти ваш ветеран-волкодав на минус шестом ярусе, — слова куратора падали тяжело, как гранитные плиты. — Помогите мне, Змий. Станьте моим личным агентом энтропии. Вы видели, как моя плоть отвергает смерть. Ваш яд был хорош, он дал мне секунду иллюзии, но этого мало. Найдите идеальный скальпель. Выведите формулу абсолютного нуля.

Виктор протянул руку и накрыл своей холодной ладонью дрожащие пальцы врача, лежащие на столе.

— Убейте меня, если сможете, Ал. И я благословлю вашу руку. Убейте меня за Виктора Гюго. Убейте меня за те бараки, которые я сровнял с землей. Убейте меня за вашу Софию…

Имя любимой женщины, произнесенное в этих стенах, полоснуло по нервам раскаленной бритвой. Хирург вздрогнул. Боль, которую он так старательно заливал ледяной водкой и прятал за цинизмом, вспыхнула с новой силой. Но Крид смотрел на него без насмешки. В глазах бессмертного читалось абсолютное, жуткое понимание. Они оба потеряли всё. Только один потерял свою жизнь сегодня утром, а другой — тысячи лет назад.

Алфонсо медленно, не разрывая зрительного контакта, высвободил свою руку из-под ладони куратора. Он не произнес ни слова согласия. Клятвы в этом кабинете были лишены смысла.

Врач просто взял свой стакан, до краев наполненный «Посольской», и молча поднял его на уровень глаз. Это был тост не за здоровье и не за победу. Это был тост за архитектуру распада. За ту самую нигилистскую тьму, которую они теперь будут искать вместе.

Змиенко выпил водку,