Мельница 2 - Михаил Васильевич Шелест

Нам — добежать до берега, до цели, —

Но свыше — с вышек — все предрешено:

Там у стрелков мы дергались в прицеле —

Умора просто, до чего смешно.

Вот бы мне посмотреть, с кем отправился в путь,

С кем рискнул помереть, с кем затеял рискнуть!

Где-то виделись будто, чуть очухался я,

Прохрипел: «Как зовут-то? И — какая статья?»

Но поздно: зачеркнули его пули —

Крестом — в затылок, пояс, два плеча, —

А я бежал и думал: добегу ли?-

И даже не заметил сгоряча.

Я — к нему, чудаку: Почему, мол, отстал?

Ну, а он — на боку и мозги распластал.

Пробрало! — телогрейка аж просохла на мне:

Лихо бьет трехлинейка — прямо, как на войне!

Как за грудки, держался я за камни:

Когда собаки близко — не беги!

Псы покропили землю языками —

И разбрелись, слизав его мозги.

Приподнялся и я, белый свет стервеня, —

И гляжу — кумовья поджидают меня.

Пнули труп: 'Сдох, скотина! Нету проку с него:

За поимку полтина, а за смерть — ничего'.

И мы прошли гуськом перед бригадой,

Потом — за вахту, отряхнувши снег:

Они обратно в зону — за наградой,

А я — за новым сроком за побег.

Я сначала грубил, а потом перестал.

Целый взвод меня бил — аж два раза устал.

Зря пугают тем светом, оба света с дубьем:

Врежут там — я на этом, врежут здесь — я на том.

Я гордость под исподнее упрятал —

Видал, как пятки лижут гордецы, —

Пошел лизать я раны в лизолятор, —

Не зализал — и вот они, рубцы.

Надо б нам — вдоль реки, он был тоже не слаб,

Чтобы им — не с руки, а собакам — не с лап!..

Вот и сказке конец. Зверь бежал на ловца,

Снес — как срезал — ловец беглецу пол-лица.

…Все взято в трубы, перекрыты краны, —

Ночами только воют и скулят,

Что надо? Надо сыпать соль на раны:

Чтоб лучше помнить — пусть они болят!

Чтоб лучше помнить — пусть они болят!

Чтоб лучше помнить — пусть они болят!

В две гитары получилось очень музыкально.

— А ты молодец! — похвалил Высоцкий. — Сразу ухватил суть. Никто не слышал её. Ты первый. А хорошо получилось. Записать бы так.

Эту песню я знал, конечно. И она была из последних, написанных Высоцким.

— Я её долго вынашивал, — сказал он. — А тут… Хм! Навеяло, да…

— Но тут ведь не зона была, — возразил я.

— Но ведь стреляли же.

— Стреляли, — согласился я, вспомнив, как я тут «порезвился» в июне, и вздохнул. Когда сейчас подыгрывал, видел перед собой десять трупов и разбрызганные по штольне мозги десятого. Да-а-а… Навеяло… Хм! Самому понравилось, как играл. Жалостливо.

— Пошли, одну штуку покажу, — сказал Владимир Семёнович встал и повёл меня к бане. — Смотри.

Он подошёл к деревянному жёлобу, шедшему от бани к озеру, а до него метров пятьдесят было, и повернул водопроводный кран, из которого в жёлоб полилась вода.

— Тут в бане даже водопровод есть.

Только сейчас я обратил внимание, что работает дизель-генератор.

— Садишься на эту доску и вниз! — восторженно, как ребёнок сказал Высоцкий. Глаза его горели губы сжались от предвкушения. — Мы уже попробовали с Ириной. Только ступни ног прижимай, а то такая клизма получится. Хе-хе… Аж из ушей… Ха-ха-ха…

Я представил силу удара, при таком разгоне. Хоть и угол не большой, однако…

— Главное, что? — спросил Высоцкий. — Глиссируешь аж до противоположного берега озера! Полный кайф! Нам с Иришкой очень понравилось.

Высоцкий сбавил громкость.

— Она даже лифчик потеряла.

— Ах ты ж паразит, Володька! — послышался голос из маленького банного оконца. — Выйду я тебе задам!

— Ой, боюсь-боюсь, — заголосил по-бабьи Высоцкий и рассмеялся.

— С лифчиками так бывает, — философски сказал я показывая Владимиру два больших пальца, а потом подводя ладони к своей груди, показывая размер. Владимир прыснул.

— Ну, ка брыснули отсюда! Выйду обоих поубиваю!

— Уходим-уходим. Я только Мишке горку показал. Тебе спинку не надо потереть?

— Маринке тереть будешь!

— Я б потё-ё-ё-р, — протянул Высоцкий. — Далеко она.

— Медведицу поймай. Ей и три спинку! — предложила Ирина и рассмеялась своей шутке.

— Если я её поймаю, то, скорее всего, она мне спинку потрёт, — парировал Высоцкий. — А потом Мишка лечить будет. Как этого… Николку. Сильно его медведь подрал?

— В хлам, — сказал я и подумал, что ведь Ирине Юрьевне всего двадцать восемь лет, а Высоцкому тридцать девять. Молодёжь, мля! Дет сад, ясельная группа!

— То есть, в хлам? — выпучил он на меня глаза.

— Вы уйдёте отсюда или нет⁈ — крикнула Ирина.

— Пошли, — посмотрев на окошко, — сказал Высоцкий.

— Ну… То и есть, — сказал я, пожимая плечами и переступая ногами в сторону домика.

— А ты? — спросил Высоцкий, прикуривая сигарету от зажигалки «Зиппо» и косясь на баню.

— Я его слепила из того, что было, — попел я.

— Да? Как это? Руками, что ли? Там же зашивать, наверное, надо было. Ты ведь не врач, а целитель.

— Сам удивляюсь, как всё замечательно вышло.

— Замечательно? — не поверил Высоцкий.

— Завтра сам посмотришь. Он сюда на продолжение лечения придёт. Как проснётся.А может и сегодня… Но вряд ли…

— Зачем? Ты же его вылечил, говоришь.

— Интоксикацию выводить. Залепил-то я его залепил, а внутри процессы бродят, печень, почки и другой ливер разрушают.

Высоцкий посмотрел на меня.

— С тобой разговаривать одно удовольствие. Ещё в самолёте отметил. На любые темы. Совсем не заметно, что тебе двадцать лет.

— Шестнадцать, — сказал я.

— Что шестнадцать? — не понял Высоцкий.

— Шестнадцать мне лет, — сказал я.

— Хрена себе! — сильно удивился Высоцкий.

* * *

Мы сидели и после бани пили чай. В озеро ни я, и ни Владимир с Ириной нырять с горки не захотели. Потехе час, как говорится. Хрустели сушками и вдыхали аромат разнотравья, переданного мне ещё в июне шаманом. Вернее, его дочкой.

— А что это ты мне за песню пропел. Слова не выходят из головы. Я его слепила из того, что было… Не помню