Большое тёмное небо - Дин Кунц

Сэм Чейз, ни Рой Корнблут такого не сделали. И всё же Эктор таил на миллиардера обиду: тот отнял у него лошадей, главную его страсть. Он понимал, что это чувство его недостойно, что Лиам О’Хара его не заслужил, но неприязнь оставалась — как предраковая язвочка, — и когда Эктор выпивал лишнего, обида становилась злокачественной.

Если бы Джимми умер, а Анналиса осталась жива, было бы хотя бы утешение — жена, и денег хватило бы на одну-двух лошадей. Из-за проблем со здоровьем Джимми кошелёк Эктора был куда тоньше, чем ему хотелось бы. И эта обида тоже была ему не к лицу. Да, Джимми — бремя; но бремя заслуженное, и Анналиса верила: они должны нести его, иначе подвергнут опасности свои бессмертные души.

— У тебя есть душа? — задумался Эктор. — А у меня? Твоя мать была так уверена.

За окном сумерки густели, земля темнела.

— Интересно, зачем Джоджо сюда приехала, что она тебе сказала.

Тишина — только ветер и ветряк.

— Повзрослев, она, должно быть, начала думать, сомневаться… наверняка ей захотелось убедиться, что всё было именно так, как говорили.

Джимми снял руку с подоконника и приложил ладонь к стеклу — словно хотел коснуться штормового ветра и темноты, или, может, тянулся к чему-то другому, что было по ту сторону стекла.

— Все эти годы, — сказал Эктор, — я ждал, что она вернётся и задаст мне вопросы.

Утром, когда ему позвонил Уайатт Райдер и он услышал, что Джоанна хочет его видеть, боль на минуту качнула его, словно сердце в груди повернулось вспять и перекрутило сосуды, по которым в него поступает кровь: боль страха, боль раскаяния.

— Но она не спросила ни о чём. А если бы спросила — что я мог бы сказать, чтобы что-то изменить или развеять сомнения?

Эктор по привычке вёл с сыном длинные разговоры, будто Джимми понимает, но не в состоянии ответить. Однако никогда ещё он не говорил о столь болезненном — ни об этом, ни о чём другом.

— Я не видел ничего, что что-либо доказывало, ничего такого, из-за чего стоило бы разрушить его репутацию и дело. На кону была не только моя работа, понимаешь, но и работа всех, кто на него трудился. Мы с твоей матерью и ты — мы тогда жили на ранчо. Это было наше средство к существованию и наш дом.

Джимми поднял левую руку и, как до этого правую, распластал ладонь по стеклу — словно умоляя кого-то о чём-то.

— Он иногда плавал в озере после рассвета. В то утро всё было как обычно, только ещё темно было, когда я увидел его в купальных трусах: он возвращался от озера. У меня не было причины подозревать. Она ведь ещё не пропала в ялике. Он бежал, хотя обычно ходил. Но было прохладно, понимаешь. Может, он просто продрог. Он пошёл не прямо к дому, а вдоль ив — я видел его лишь мельком, сквозь ветви. Рабочие ещё не поднялись. Никого, кроме меня. Никому больше не увидеть. И что это доказывает? С чего мне губить человеку жизнь?

Где-то далеко прогремел гром. Если в горах идёт дождь, сюда он доберётся ещё не скоро.

— Потом, когда в тот же день нашли пустой ялик, дрейфующий на воде, и ещё позже — когда нашли её, — что я мог сделать? Да и вообще: я знал, что он не способен причинить ей вред. Он не был жестоким человеком. Она была красивая, добрая, мягкая. Какой муж захочет потерять такую драгоценную женщину? Он плакал. Я видел, как он плачет, слышал его горе. И если раньше я видел его мокрым, продрогшим, идущим к дому длинной дугой вдоль ив — кто я такой, чтобы утверждать, что это что-то доказывало, что-то значило? Это ничего не значило.

Джимми не застонал, не хрюкнул и не издал ни одного из тех жалобных поскуливаний, которые когда-то так трогали его мать.

Иногда Эктор был рад, что сын не умеет говорить. Молчание могло казаться отпущением.

— Я сейчас приготовлю нам ужин. Потом зайду за тобой — когда всё будет на столе.

Джимми наклонился вперёд и, между распластанными ладонями, прижал к стеклу свой деформированный лоб.

На кухне Эктор сорвал крышку с ледяной Corona. Налил двойную порцию текилы, опрокинул, запил долгим глотком пива. Налил ещё одну двойную. Поставил стакан и бутылку рядом с разделочной доской, у мойки, где собирался работать.

Ему было шестьдесят пять, и он устал. Много лет он совсем не пил. Но когда умерла Анналиса, ему понадобилась хоть какая-то компенсация этой утраты.

Питьё их и погубило. Возможно, Джимми родился бы таким и в том случае, если бы Анналиса никогда не прикоснулась к спиртному, но в своём горе и вине она не позволяла ни себе, ни Эктору прятаться за эту возможность. То, что они сделали, требовало искупления — жертвой.

Пока Эктор снова обвинял себя — будто на исповеди, — он чистил картошку, чтобы потом нарезать её для жарки. Когда нож вонзился ему в поясницу, вместе с лезвием вошёл свирепый жар — словно внутренности вспыхнули огнём. Картофелина и овощечистка выпали из рук в раковину, когда нож рванули обратно. Лезвие снова глубоко ударило, и Эктор рухнул на столешницу. Позади раздался страшный голос, который мог принадлежать только его безгласному сыну:

— Паразит. Моровая язва.

Часть четвёртая

Настоящий Джимми

Мы созданы, чтобы творить, и мы творим непрестанно — и сознательно, и бессознательно.

—Ганеш Патель

63

Джимми знал радость, и он знал грусть, и он знал то место посередине — когда он не радовался и не грустил, когда он просто был. Он не всегда понимал, от чего ему радостно или грустно: эти чувства просто случались с ним, и он ничего не мог сделать, чтобы радость пришла, когда её не было, или чтобы грусть ушла, когда она была.

Он знал страх, но нечасто — потому что не знал, чего надо бояться, пока это не происходило. А когда то, что произошло, уже заканчивалось, страх обычно уходил; не было причины, чтобы он оставался надолго.

Страх, который держался долго, был только один: страх, когда Нечто двигалось внутри него и делало с ним то, что хотело. Давным-давно, когда здесь жила маленькая девочка, Нечто входило в Джимми каждый день, входило и оставалось, оставалось и