Почти в разводе с драконом. История истинной попаданки - Анна Лессер

У семьи Наварро не было ничего.

Куда уходили деньги — было непонятно.

— Мы с тобой когда последний раз виделись? Лет пять назад? Когда Элайджа приезжал на лето.

— Да, это было примерно лет пять назад.

И вернулся Элайджа после своего летнего вояжа ещё более несносным. Мне всегда казалось, что он испытывал злость от того, что я не оставил его с бабушкой и дедушкой. И вполне предполагал, что бабушка и дедушка тоже неплохо прикладывались к этой теме, взращивая в ребёнке раздражение и ненависть. Но я, как честный дракон, считал, что это только мои мысли. Только моё ворчание.

— Да, очень жаль, что после того лета Элайджа больше не приезжал к нам. Это однозначно удручает. Мы же всё-таки любим его, а видим так редко.

— После последних событий ещё неизвестно, когда вы его теперь увидите.

— Ох, Альваро, даже не напоминай.

Алларина старалась быть внимательной хозяйкой. Да только я не был снобом, но отчётливо подмечал, что платье у неё давнишнее, а чай отвратительный до безобразия и засахарившиеся десерты, которыми можно было спокойно стучать по столику, тоже не говорили о том, что здесь не всё в порядке.

Куда уходили деньги?

Я склонил голову к плечу и глубоко вздохнул, глядя на свою бывшую тёщу. Она не сильно изменилась за пять лет. Только сильнее раскрасило её копну волос седыми прядями. Но в целом она выглядела так же, как и тогда.

— Я очень сильно переживаю. Я несколько раз писала, чтобы Элайджа собрался и приехал к нам. У нас юг, у нас морской воздух. И получается так, что, может быть, это поможет мальчику.

Я цокнул языком.

— Я не уверен, что Элайдже вообще что-то может помочь. Он использовал какое-то старое заклинание. И, вероятно, пока он не поймёт, что поступил неправильно, всё так и будет держаться на нынешнем уровне.

Алларина взмахнула руками, опустилась в кресло и потупила взгляд.

— Так почему меня не встречает Хуан? — Снова переспросил я.

И по взгляду понял: Алларина не хотела об этом говорить.

Я подпёр подбородок пальцами и задумчиво произнёс:

— Может быть, он у своей балерины? Или кто у него сейчас — певичка?

Во взгляде тёщи скользнуло раздражение.

Плохо скрываемое раздражение. Оно даже не затерялось во всплеске злости.

— Альваро, зачем ты?

— Мне просто интересно стало. У моего тестя — молодые любовницы. Моя тёща не может позволить себе новый наряд. По городу ходят слухи, что вы банкроты. Что в принципе невозможно, с учётом того, что я беспокоюсь о вас. Вы всё-таки бабушка и дедушка моего сына.

Алларина тяжело задышала.

— И я очень долго наводил справки по поводу того, что действительно происходит за закрытыми дверьми особняка Наварро. — Быстро произнёс я, облизывая губы. — И я получил неутешительную информацию. Алларина, сколько это может продолжаться? То содержание, которое есть у вас, вам его, конечно, не хватает. — Резюмировал я. — Потому что у моего тестя молодые любовницы, на которых он тратит большую часть содержания. И которые, при этом не чураясь, также принимают в своих будуарах абсолютно посторонних мужчин, а не только своего любовника. А у моей многоуважаемой тёщи тоже связь на стороне — молодой художник, который, конечно, дарование и весьма талантливое, но при этом ни капельки не способное ни подарить аметистовое ожерелье, ни вывести даму в свет. А вот, скажем так, снять с шеи дамы аметистовое ожерелье и пропить его — это он может.

— Альваро, что ты такое говоришь? — Попыталась сменить вектор беседы Алларина.

Я, отставив от себя чашку, сквозь зубы произнёс:

— Я говорю о реальном положении дел в семье Наварро. А ещё о том, что бабушка с дедушкой милого, чудесного мальчика очень сильно хотят, чтобы этот мальчик жил с ними. Настолько сильно этого хотят, что не брезгуют ничем. Даже тем, что можно настраивать ребенка против отца и женщины, которая его воспитывает. Можно подсовывать этому ребёнку старые рукописи с непроверенными экспериментами. Так ведь намного проще получается — мальчик болен, мальчик должен приехать на юг.

Я очень долго думал над всей этой ситуацией. Я вскрыл все письма Элайджи. Он меня за это возненавидит когда-нибудь. Я вскрыл его переписку двухлетней, трёхлетней, четырёхлетней давности. И у меня волосы на всех местах шевелились. Я соотносил даты и приходил к выводу о том, что деньги портят людей безумно сильно. Настолько, что из-за денег можно пожертвовать здоровьем собственного внука.

— Алларина, я не буду никого обвинять. Я просто хочу узнать: неужели праздная жизнь — балы, красавицы, шлюхи, молодые художники, так сильно важнее, чем родной внук?

Я тяжело вздохнул и медленно встал с кресла.

Алларина смотрела теперь на меня не с опаской и страхом. Она смотрела с вызовом.

— Что же ты хочешь услышать от меня, Альваро? — Едко произнесла она, складывая руки на груди.

Я поджал губы, покачал головой.

— Я бы очень сильно хотел услышать, что не прав.

Глава 74

Альваро.

Я смотрел на Алларину и качал головой.

— На это расчёт был, да? На то, чтобы забрать Элайджу и ни капельки не быть никогда стеснённым в средствах?

Алларина вскинула подбородок и тоже встала, не желая быть возле меня в зависимом положении. Прошла до окна и, полубоком повернувшись, хохотнула, запрокинув голову.

— А ты на что надеялся? На то, что моя дочь ушла как жертвенная овца, а я буду на это смотреть и кивать?

— Росита ушла не как жертвенная овца.

— Ты прекрасно знал, что неистинная может не выносить.

— С чего? — Зло спросил я, надвигаясь на Алларину. — С чего? Если бы всё было завязано исключительно на истинности, весь драконий род помер бы ещё несколько столетий назад. Но нет. То, что вы сейчас притягиваете и обвиняете, будто бы я виноват в том, что Росита не пережила роды высосано из пальца. Не мне вам рассказывать, что всякое бывает. А она была сильным драконом. Не надо рассказывать о том, что рождение сына повлекло её смерть.

Меня трясло. Я ненавидел об этом вспоминать.

Да, у нас с Роситой был честный брак. Но я никогда не желал, чтобы всё закончилось именно так. Я действительно скорбел. Достаточно долго. Я отдавал себе отчёт, что произошедшее ни капельки не красит меня ни как достойного человека, ни как мужа, ни как отца.

— Но вам показалось, что смерть вашей дочери должна была быть более хорошо