День Советского Сурка 2 - Адам Хлебов

Огромная круглая платформа, выкрашенная в жёлтый с красным, и на ней — чашки. С виду фаянсовые.

Чашки огромные, натуральные, каждая размером с маленькую ванну.

По шесть штук — белые с голубым ободком, с ручкой, как у настоящих, только ручка эта — чтобы держаться. Внутри каждой чашки — скамейка по кругу, и посередине — рукоятка типа штурвала или большого руля.

Блестящая, хромированная.

Если её крутить — чашка начинает вращаться вокруг своей оси, а платформа под ней — тоже вращается, и от этого всё вокруг сливается, и человек теряет ориентацию в пространстве.

— Чашки! Чашки! Я про них слышала! Ленка из нашего класса каталась, рассказывала, что если раскрутить до упора, то всё сливается!

— А ты чего хочешь? — я смотрю на Валю.

Она мнётся. Смотрит на чашки, на очередь, на меня.

— А это страшно?

— Нет. Это весело. Нисколько не страшно.

Она прикусывает губу, потом решается:

— Ну, пойдём.

Очередь — минут десять, не больше. Билеты — пятнадцать копеек. Стоим, и Лариса уже подпрыгивает на месте.

Заходим.

Садимся. Валя — слева от меня, Лариса — справа. Скамейка холодная, металлическая, с облупившейся краской. Штурвал посередине, поблёскивает хромом.

Лариса тут же хватает его обеими руками и начинает крутить — яростно, с азартом, как штурвал на корабле. Чашка взвизгивает, дёргается, начинает вращаться.

— Ларис! — Валя хватается за край. — Ты что творишь⁈

— Держись! — кричит Лариса, раскручивая ещё сильнее.

Платформа под нами тоже тронулась — лёгкий гул, вибрация, и вот уже весь мир за бортом чашки поплыл. Киоск с мороженым. Деревья. Очередь. Красная будка кассы. Всё это кружится, сливается, размазывается, как акварель по мокрой бумаге.

Валя цепляется в мой локоть — мёртвой хваткой, пальцы как тиски, — и в первый момент я думаю, что ей страшно.

Но потом поворачиваю голову — и вижу, что она хохочет.

Запрокинув голову, с закрытыми глазами, хохочет так, что слёзы летят, и короткие волосы разлетаются, и платье трепещется на ветру, иногда обнажая красивые ножки.

— Крути! — кричит Валя, не открывая глаз. — Крути сильнее!

Я хватаюсь за рукоятку — второй рукой, Лариса уже не справляется одна, — и мы раскручиваем чашку так, что меня самого вжимает в стенку. Валя пищит, Лариса визжит, и их голоса сливаются в один звонкий хохот.

Слышу — нет, чувствую, как вибрирует чашка, как гудит под нами платформа, как скрипит механизм, и всё это — звуки детства, парка, лета, жизни, которая не повторяется.

Платформа замедляется. Чашки перестают вращаться. Мы вываливаемся — немного взмыленные от усердного вращения, растрёпанные, девчонки в восторге.

— А это что? — Валя показывает пальцем на стоящую цепную карусель.

— Цепочки. Хотите? — спрашиваю я девчонок.

В этот момент карусель медленно трогается и начинает вращаться.

По мере нарастания скорости становятся слышны отдельные женские визги.

У некоторых женщин от ветра задираются подолы платьев и юбок. Это плюс головокружение от вращения и вызывает их тоненькие вопли и добродушный хохот зрителей.

— Да-да-да! — в один голос сообщают девчонки, — конечно хотим.

— Пошли!

Отстояв ещё одну небольшую очередь, мы садимся — каждый в своё кресло.

Валя — на первое впереди, я — на следующее, Лариса — на третье сзади.

Каждое сиденье — независимый маятник, подвешено отдельно, на четырёх цепях. Между креслами примерно расстояние в метр.

Валя хватается за цепи обеими руками, сжимает — костяшки белые. Лариса сзади — наоборот, отпускает цепь и откидывается, запрокидывает голову. Раскачивается и крутится на месте.

— Ларис, не вертись! — кричит Валя, оборачиваясь.

— Да всё нормально, — Лариса смеётся. — Здорово же!

Мимо проходит техник карусели, проверяет, пристёгнуты ли все.

Наконец карусель дёргается, качается, немного приподнимая нас над грунтом.

Мягко, можно сказать, лениво — и мы плывём. Если смотреть назад, то кажется, что именно земля медленно вращается назад.

Пока вращение небыстрое, слева проплывает пруд — с тёмной водой, на которой играют жёлтые блики солнца.

Тут же дети кормят уток. Замечаю «проезжающую» мимо скамейку, на которой сидят старик с газетой и женщина с коляской.

Оборачиваюсь — они остаются за спиной улыбающейся Ларисы, на её лице играет озорная, почти детская улыбка.

Скорость постепенно нарастает. Цепи натягиваются, встают под углом к центральной оси каруселей, сиденья отклоняются наружу, вбок.

И вот уже люди на карусели не сидят, а летят, наклонившись влево. Ветер бьёт в лицо, кресла расходятся, расстояние между мной, Валей и Ларисой увеличивается.

Вращение ускоряется, мир мелькает зелёной листвой, стволами, дорожками, людьми в очереди, техником, сидящим в своей будке, детьми, другими аттракционами и каруселями.

Киоски-автоматы с газировкой.

Будка мороженого, к которой мы то приближаемся, то удаляемся.

Всё это то появляется на несколько секунд, то пропадает, то вновь появляется.

Люди — тёмные точки, пятна рубашек, платья, чьи-то лица — мелькают. Мелькают. Мелькают. Мелькают.

Мир кружится вокруг нас. А мы летим. И вдруг мне на миг кажется, что время остановилось.

Исчезают звуки, движение, события.

Каталепсия времени.

Мир становится летаргическим.

А потом звуки возвращаются. Я слышу, как из репродуктора на столбе доносится:

— Мы поедем, мы помчимся на оленях утром ранним…

Я снова вижу мир вокруг, вижу улыбающуюся Ларису сзади.

Её кресло начинает вращаться вокруг своей оси — цепь заплетается, скручивается в косичку, а потом так же быстро раскручивается.

Вижу, как Валька поворачивается ко мне и пытается поймать мой взгляд.

Мы летим над парком Горького, я вспоминаю детство, отец стоит внизу и спокойно курит, мама кричит, чтобы я, Лёшка, крепче держался, она боится, что я сорвусь.

Хотя мы с отцом понимаем, что шансов сорваться у меня никаких.

Но женщины, что с них взять. А потом вспоминаю, что мы умели объединяться на цепочках в пары.

И начинаю раскачиваться вперёд, к Вале. Кресло летит к ней, расстояние сокращается — три метра, два, метр.

Она впереди, в своём кресле, спиной ко мне, но уже протягивает назад руку, тянется, видя, что я приближаюсь.

Короткие волосы треплет ветер, вижу её загорелую шею, небольшие круглые груди, трепещущееся платье, из-под которого на мгновение показываются белые трусики.

Она это замечает и тут же убирает руку и поправляет подол.

— Ну же, дай руку, я вот-вот до неё дотянусь. Но инерция вращения тащит меня уже назад.

Делаю второй заход.

Снова между нами два метра, метр, полметра — и я хватаюсь за её руку, потом за цепь