Его Дубейшество - Сергей Витальевич Карелин

хмуро начал я, отчего старик мгновенно пришёл в себя и икнул. — Тебе как такая идея в голову пришла? Засаду тут устроил… Полдружины привёл… В бане прятался… Ты что же это? Подглядывать вздумал⁈

— Ик! Ваше Благородие… Вы-вы-вы-вы ч-чего это? Вы же сами сказали!

— Когда это я просил тебя за моими подругами подглядывать? Ты где этого набрался? От царевича Павла⁈

Кстати, где мои подруги? А ладно, позже найду этот заводной апельсин.

— Ца-царевича? — заикался Никон. — А он что… из этих?

— Отвечай на мой вопрос, Никон! — грохотал я, внутренне давясь от смеха.

— Да, господин! Вы сами приказали устроить засаду!

Хм… Не помню такого.

— Когда?

— Когда сказали, что нужно всё подготовить для рыбалки! — вытянувшись по струнке, рапортовал Никон. — Я, Ваше Благородие, секретного кода Дубовых никогда не забывал! Он у меня на подкорке выжжен калёным железом! И я знаю, что значит «полевая баня»! А уж когда вы мне подмигнули, я понял, что и вы знаете секретный шифр Дубовых!

Подмигнул? А-а-а! Вспомнил! Чёрт. А я ведь тогда подумал, что Никон просто ослышался и не понял, что я говорил об обычной рыбалке. И подмигивать я ему не подмигивал. У меня просто глаз зачесался. Но говорить старому вояке я об этом, конечно, не буду. Не хочу расстраивать. Своей цели я уже достиг: отвлёк его от мрачных дум, да и себя тоже. Нужно… нужно все дела уладить, а горевать время ещё будет.

Никона я поблагодарил за верную и правильную службу и успокоил, что просто проверял его. Преисполненный гордости за себя и своих людей, он продолжил командовать разгребанием последствий боя.

— Марин, — шепнул я, когда Никон ушёл, — что за рыболовный шифр такой? Ты в архивах ничего не находила?

Зеленоглазая красотка ткнулась мне в рёбра и хмыкнула:

— Ещё не все записи просмотрела, но, кажется, где-то наталкивалась на него. Дам знать, как найду.

Так, с побочными делами покончено. Поэтому пришло время хромать вдоль берега к тому месту, где по-прежнему лежал саркофаг. Или осколок метеорита. Или что это вообще было. За девушек в заводном апельсине я не переживал. Я им строго приказал оставаться там и отдыхать, чтобы не подставлялись, пока всё не закончится. И всё закончилось, но пусть ещё немного понежатся. Можно.

Саркофаг я нашёл там же, где и оставил. На берегу рядом с замёрзшей полыньёй. Он сильно мерцал сиреневым светом, но яркость постепенно ослабевала. И что мне с ним делать?.. Нет, не так. Что в нём такого? От него шло некое излучение, но я пока не понимал, какое именно. Смесь магии и духовной энергии, причём явно нездешнего происхождения. Короче, надо ещё отдельно разбираться с загадкой осколка. И начну с того, что сгоню Верещагина, сидевшего на нём сверху.

— Досталось тебе, — сказал я, когда поравнялся с Алексеем и встал рядом.

Его голова была перемотана бинтом. Белая марля закрывала лицо с одной стороны, а белая маска — с другой.

— Сам виноват, — буркнул он. — Не удержался. Прости за это, Дубов. Я мог всех погубить.

— Не, не смог бы.

Он хмыкнул:

— Другого ответа я от тебя и не ждал, — Верещагин вздохнул. — Скажи… он мучался?

— Его смерть трудно назвать безболезненной.

— Значит, мой отец отомщён. Спасибо, Дубов, я снова твой должник.

Я промолчал. Алексей тоже не произносил ни слова какое-то время, а я не хотел первым нарушать тишину. Что-то творилось в его душе, и я не собирался этому мешать или, наоборот, потворствовать.

— Я познал, что такое потерять близкого человека, — наконец сказал Алексей и посмотрел на меня. Его глаза прятались за повязкой и маской. — Прости меня, барон Дубов.

— За что ты просишь прощения? — удивился я.

— За нашу самую первую встречу вон там, на том берегу озера, — он показал рукой вдаль. — Я пришёл, чтобы глумиться и провоцировать тебя, хотя знал, что твой отец погиб. И знал, что ты ещё не знаешь. Просто… не успел сказать всё то, что придумал. А теперь я сам знаю, что это такое. И так гадостно на душе. Я думал, смерть Деникина принесёт облегчение, но…

Верещагин вновь замолчал.

Да, я тоже думал, что легче станет. Не стало. Так, стоп, рано об этом думать. Рано, я сказал! Тряхнул головой, чтобы прогнать ненужные мысли.

— Знаешь, Алексей, я чувствую от камня странное излучение. И не знаю, как оно может повлиять на твои тестикулы, пока ты сидишь на нём.

— А? Чего? — не понял Верещагин.

— Встань, говорю, — ухмыльнулся я, — пока стручок не отвалился.

Глаза Алексея округлились от понимания, а в следующий миг он вскочил с камня, подпрыгнув, и схватился за пах. А я стоял и ржал над ним во весь голос.

— Дубов, ну ты!.. — поджал губы Верещагин, чуть не задыхаясь от возмущения. — Ну тебя! — махнул рукой и сам засмеялся.

Да, вот так лучше. А то ходят тут все, сопли на кулак наматывают. Смотреть тошно.

— Знаешь, — сказал я, отсмеявшись, — найди Никона или Петровича. Пусть камень в поместье утащат. В лабораторию в архивах. Будем думать, что в нём такого всем нужного, когда отдохнём и головы прочистим, а пока пусть караул у дверей поставят.

— Понял, сделаю, — откликнулся Алексей и пошёл вверх по берегу.

А я пока рассмотрю эту штуку поближе.

Сиреневый камень почти перестал мерцать, но при моём приближении вновь засиял чуть-чуть ярче. Самую малость. Я пока не мог понять, что так на него влияет. Сверху то место саркофага, куда упиралась моя нога, покрывала тонкая паутина трещин. Положив на него руку, ощутил тепло. И всё. Это единственное, что я чувствовал, кроме странного излучения.

Ладно, разберёмся. А пока надо вернуть девушек из Духовного санатория в заводном апельсине. Где он, кстати? Я оглянулся вокруг, прошёлся, вновь осмотрелся, взрыхливая ногами песок, перемешанный со снегом и сухой травой. Ничего. Странно, шар ведь где-то здесь упал. Может, отлетел?

Вдруг в стороне, у линии поваленных деревьев, обступавших до этого маленький берег, появилось серебристое сияние.

А! Вот и он! Завалило снегом и землёй во время сражения.

В следующую секунду в меня выстрелило Вероникой.

— А-а-ай! — воскликнула синеглазка, врезаясь в меня.

Моя голова тут же оказалась между её прекрасных, мягких округлостей. Которые почему-то