Ленка в Сумраково. Зов крови - Анна Александровна Пронина

Пуля Андрея летела к мужику в татуировках, раздвигая пространство, словно вязкий полупрозрачный кисель. Она вонзилась в него так медленно, что это было почти красиво. Рука незнакомца дрогнула, но он все-таки выстрелил. Володи не станет. Как не стало и всех других мужчин, которых когда-либо любили женщины из рода Ленки. Володя умрет, а она останется жить. И родит девочку, которая обречет на смерть еще кого-нибудь, а ее дочь — еще кого-нибудь… и так дальше, и так до бесконечности, пока когда-нибудь очередная трагическая гибель не искупит неведомый долг, за который и наложено это чертово проклятие… И Ленка встала перед Володей. Каким-то немыслимым образом опередила пулю и загородила собой следователя.

А затем свет погас. Волна острой боли обдала Ленку, и перед глазами возникло лицо погибшего Николая Степановича Кадушкина.

Глава 9. Зов предков

«Не бойся, дочка! Не бойся!» — звучал в полной темноте ласковый голос Николая Степановича. Ленке стало тепло. Дрожь унялась, осталась только темнота, разливающаяся волнами, проходящая сквозь саму Ленку. Но ничего страшного в этой темноте теперь и правда не было.

Ленка не чувствовала ни рук, ни ног, ни головы, словно она вся была бездонным и бесконечным космосом. Только где-то в самом центре, там, где, наверное, должен быть живот, пульсировало что-то горячее. «Ребенок, — подумала Ленка. — Жалко, что я так и не увижу его».

«Не бойся, моя хорошая», — снова шепнул Николай Степанович.

И Ленку переполнила благодарность. Она больше не злилась на Кадушкина и не жалела его. Николай Степанович показал ей, что такое семья, что такое отдать себя за свою семью. Он пожертвовал собой, чтобы она жила, и Ленка поступила так же. Ради Володи.

И тут из небытия стало медленно проступать небо — чистое, зимнее, прозрачно-голубое в центре купола и нежно-розовое с оранжевыми всполохами у земли, где можно было различить темные верхушки деревьев.

Ленка как будто летела над землей.

Занимался рассвет. Внизу он окрашивал первыми лучами какую-то крохотную деревеньку посреди зимнего леса. Укрытые шапками снега домики пускали вверх слабые ручейки дыма. Строения примостились на берегу тонкой извилистой речки, убегающей за горизонт.

«Весточка! Это река Весточка! — подумала Ленка. — Неужели это подо мной родное Клюквино? Вот бы опуститься чуть ниже, посмотреть…»

И она тут же почувствовала, как опускается, будто в чьих-то невидимых заботливых руках.

Деревья тоже стояли белые. Сугробы — выше головы. Снег блестел и переливался, словно был усыпан алмазами.«Наверное, холодно, — подумала Ленка. — А что же домиков так мало? И как будто магазина нет… и части улиц не хватает… Но это точно Клюквино!»

А потом как-то само собой пришло понимание: это и правда Клюквино, только не сегодняшнее, а старое. Может быть, эта зима случилась сто лет назад, а может быть, еще раньше.

И тут во дворы стали выходить люди: мужики в валенках, шапках, свитах или овечьих кожухах, за ними бабы в платках. Они кланялись, становясь лицом на восток, затем разжигали костры, от которых в небо начали подниматься столбы густого серого дыма. Обычные дрова так не дымят.

Восходящее солнце подсвечивало их, добавляло красок, и в его ярких лучах Ленка заметила, что вокруг этих дымовых столбов крутятся, словно в хороводе, души умерших.

Греют покойников! Похоже, это греют покойников!

Ленка раньше никогда не видела, но слышала, что давным-давно в Клюквине соблюдали этот обряд: первым утром нового года, помолясь, устраивали во дворах костры из соломы, бросали в них немного зерна, немного ладана; бывало, и катяшки[5] кидали. Собирались всей семьей у этого костра и стояли, обнявшись и устремив глаза к небу. Считалось, что в это время души умерших предков, тех, кто связан кровью, могут погреться вместе с живыми у костра, побыть с родными, дать свое благословение.

Ленка вместе с другими духами приблизилась к огню, ощущая прилив радости. Она вглядывалась в простые, расчерченные морщинами лица своих предков, и от их близости ей становилось тепло, как от костра.

— Все будет хорошо, дочь, все будет хорошо! — услышала она мужской голос и сразу без малейших сомнений поняла: это папа! Он тоже был где-то в этом хороводе любви, среди тех, кто жил сто и двести лет назад, вместе с теми, кто умер не так уж и давно.

Ленка попыталась разглядеть его среди других духов — она надеялась, что узнает родное лицо, пусть и виденное раньше только на фотографии. И тут перед ней возник другой призрак. Не менее родной, не менее любимый человек: прабабушка Нюра.

— Бабуля?! — обрадовалась Ленка. — Но как ты здесь? Почему?

Каким-то немыслимым образом Ленка попала в прошлое родной деревни, но у костра прапрапрапрадедов время не имело значения.

— Внученька моя! Пойдем! Пойдем со мной, покажу тебе кое-что, — улыбнулась прабабушка.

И они с Ленкой вместе взмыли вверх. Солнце встало, село, на землю опустилась ночь, и снова ярко-красные лучи осветили Клюквино, а потом еще раз и еще раз — все быстрее и быстрее, словно планета закружилась с невиданной скоростью. И вот уже Клюквино стало больше, и появился магазин, и школа, разрослось и кладбище у реки.

Ленка ужасно соскучилась и по родным местам, и по бабуле. А главное, у нее было столько вопросов!

— Баб Нюр, а почему наш дар и наше проклятие связаны? А почему нельзя спасти любимого, если отречешься от него? А еще я хотела узнать…

— Ох, внучка! Ну ты шустрая! — засмеялась прабабушка. — Давай по порядку. Наш дар и проклятие связаны, потому что появились в один день.

Это случилось, когда я была совсем молодой. Восемнадцать лет мне исполнилось, послевоенное время, сорок девятый год. Я расцвела, любви искала, а в Клюквине мужиков-то было раз-два и обчелся. Из приличных — только Кузьма Титов. Все подружки мои вокруг него вились, в глаза заглядывали, и я с ними. А он на меня ноль внимания. Больше на Олю, соседку мою, поглядывал да шутки с ней шутил. Ну я и решила, что, раз сам не хочет, надо приворожить парня. Слышала я, что для того надо волос его достать, яблоко спелое взять, разрезать пополам и волос внутрь вложить со специальным наговором. Потом половинки соединить и между ними положить игральную карту, туза червей. Яблоко потом на окно — как оно будет сохнуть, так