Немыслимое - Роман Смирнов

Зима стояла. Россия стояла. Война продолжалась. Но в декабре семнадцатого, на пустой обмёрзшей станции Мга, рельс лёг на шпалу, и звук этот слышен был даже там, где его не могло быть слышно физически, потому что есть звуки, которые слышны не ухом, а всем человеком сразу, и звук этот был именно такой.

Глава 25

Столицы

Лондон

В три часа ноль семь минут утра тринадцатого декабря тысяча девятьсот сорок первого года личный секретарь премьер-министра Джон Колвилл постучал в дверь спальни на втором этаже дома номер десять по Даунинг-стрит, выждал две секунды и, не дождавшись ответа, открыл, потому что распоряжение, выписанное самим премьер-министром ещё в сороковом году, недвусмысленно гласило: при экстренных депешах не ждать, будить.

Уинстон Черчилль, шестидесяти семи лет, премьер-министр Соединённого Королевства, проснулся прежде, чем секретарь вошёл, поскольку в его возрасте человек просыпается от шагов в коридоре, и в особенности от шагов, которые в обычное время не звучат, а в эту ночь зазвучали. Он сел в постели, поправил подушку под спиной и зажёг ночник, маленький, латунный, с зелёным абажуром, наследство от жены отца, путешествующее с ним по разным резиденциям с восьмого года. Кот Нельсон, спавший в ногах, поднял голову, посмотрел на хозяина с выражением старой служебной обиды и снова устроился клубком, потому что коты понимают, что такое государственные дела ровно настолько, насколько им это нужно для пропитания, а спать ночью в любом случае предпочтительнее. Колвилл вошёл в спальню, держа перед собой листок жёлтой бумаги, и подал его Черчиллю двумя руками, как подают официальные документы королю. Черчилль взял листок, посмотрел в него и прочитал три строки, написанные от руки чёрными чернилами, скорым штабным почерком: «Берлинское радио, 02:14 GMT. Гитлер мёртв. Военное правительство. Бек.»

Он перечитал. Потом отложил листок на одеяло и потянулся к тумбочке, где стояла бутылка «Джонни Уокер», чёрная этикетка, та самая, которая стояла у его кровати, как стояла там же бутылка «Хейг» у его отца в восьмидесятые годы прошлого века, и которая в его жизни играла роль не порока, а инструмента, без какого нельзя обходиться так же, как нельзя обходиться без перчаток в декабре или без лупы при чтении мелкого шрифта. Стакан стоял рядом с бутылкой; Черчилль налил два пальца, выпил, поставил стакан обратно, и в момент, когда виски обожгло горло, в нём проступила первая мысль, та самая первая мысль, которую он впоследствии многократно вспоминал и о которой ни разу никому не рассказал, потому что мысль эта была неприлична для премьер-министра воюющей державы и тем не менее была единственной мыслью, на какую он в эту минуту был способен.

Мысль была: хорошо.

Хорошо — потому что Гитлер был безумцем, а на безумии Гитлера Британия выжила. Дюнкерк не должен был кончиться так, как кончился, и не кончился бы, если бы вермахт продолжал гнать в спину; но Гитлер остановил танки на двое суток, и за эти двое суток триста тридцать тысяч англичан пересели на корабли. Битва за Англию не должна была быть выиграна, и не была бы выиграна, если бы Геринг продолжал бить по аэродромам; но Гитлер приказал бить по Лондону, и за полтора месяца Королевские ВВС восстановились. Поход на Россию не должен был начаться в сорок первом, и не начался бы, если бы немцы продолжали добивать Британию; но Гитлер повернул на восток, и Британия получила полугодовую передышку, которая теперь шла к концу. Каждое из этих решений было подарком, и каждый подарок шёл по одному и тому же адресу — Уинстону Черчиллю, шестидесяти семи лет, обладателю упрямства, виски и двадцати дивизий, которых не хватало ни на что, кроме того, чтобы стоять и не падать. Мёртвый Гитлер означал конец подаркам.

Это была первая мысль. Вторая, пришедшая через минуту, была: плохо.

Плохо — потому что Бек. Людвиг Бек, генерал-полковник, бывший начальник Генерального штаба сухопутных сил Германии, ушедший в отставку в тридцать восьмом году в знак протеста против гитлеровских планов войны с Чехословакией, был известен Черчиллю не лично, а по досье, которое МИ-6 составляла на каждого немецкого генерала с тридцать пятого года и которое Черчилль читал лично, не доверяя ни сводкам аналитиков, ни докладам помощников, потому что в людях он разбирался лучше, чем в машинах, и считал, что войны выигрывают не пушки, а люди, водящие пушки. В досье Бека было сказано: штабист, осторожный, умный, мягок в манерах, твёрд в принципах, ушёл от Гитлера в тридцать восьмом, потому что предвидел катастрофу за три года, и катастрофа произошла. Человек, который видит катастрофу за три года и уходит, это человек особого устройства; во главе Германии, ведущей войну, такой человек — не подарок. Такой человек не будет бросать дивизии в безнадёжные атаки, потому что предвидит исход. Такой человек не будет объявлять войну ни одному государству, которому ещё не объявлена война. Такой человек будет отступать, когда отступление выгоднее, и наступать, когда наступление гарантировано, и для союзников Германии, кем бы они ни были, такой человек скорее освобождение, чем гибель, а для противников — наоборот. Бек на месте Гитлера означал, что Германия перестанет ошибаться. Германия, которая перестаёт ошибаться, это Германия, которую невозможно победить никакими подарками; её нужно ломать упрямой, медленной, дорогой работой, на какую у Британии не хватало ни сил, ни времени.

Третья мысль пришла через ещё минуту, и была она: очень плохо.

Очень плохо — потому что Америка. Через шесть дней после Перл-Харбора, когда Конгресс наконец проголосовал за войну с Японией, Черчилль ждал второго голосования: за войну с Германией. Ждал его так, как ждут обещанный, но ещё не присланный продуктовый паёк: с тревогой, с раздражением на медлительность поставщика, но без сомнений в том, что паёк придёт. Паёк должен был прийти потому, что Гитлер собирался объявить Соединённым Штатам войну. Об этом докладывала разведка, об этом писал, прямо или косвенно, Геббельс, об этом говорили перехваты — нота лежала в типографии рейхсканцелярии и должна была пойти в эфир в один из ближайших дней, и тогда Конгресс проголосовал бы автоматически, и Америка вошла бы в европейскую войну, и стратегия «Сначала Германия», о которой Черчилль и Рузвельт договорились ещё в марте, была бы запущена.

Ноты больше не будет. Бек не пришлёт ноту. Бек — умный.

Черчилль встал с кровати, надел поверх пижамы тёмно-синий халат и сунул ноги в домашние туфли, не разбирая, какая правая, какая левая. Прошёл