Чужие петлицы - Роман Тард

превосходстве собственного метода. Теперь же выходило, что где-то по другую сторону фронта кто-то точно так же, сверху вниз и с тем же холодным любопытством, изучает его самого, Венцеля, со всем его аккуратным германским методом, — изучает спокойно, обстоятельно и обыгрывает на каждом ходу. Роли впервые в его жизни поменялись, и тот, кто привык держать чужую душу под стеклом и разглядывать её, как препарат, вдруг почувствовал на себе самом такой же спокойный, оценивающий, чуть брезгливый взгляд сквозь стекло. Ощущение было совершенно новым и оттого вдвойне непереносимым. Венцель не привык быть тем, на кого смотрят, — он всю жизнь смотрел сам.

Венцель медленно отодвинул чашку и, сам того сперва не заметив, начал выравнивать на столе предметы: чашку к краю, карандаш параллельно обрезу карты, папки одна к одной, угол к углу. Руки делали это сами, аккуратно и неторопливо, а лицо его оставалось совершенно спокойным. И только когда всё на столе встало строго по линиям, он понял, что делает, и остановил руку. Это был его знак. Он знал за собой и эту привычку. Так у него снаружи проступало то, что внутри уже сорвалось с места.

Он не боялся. Страх был ему так же чужд, как восторг. Но впервые за всю кампанию он ощутил нечто похожее на уважение — холодное, профессиональное уважение к противнику, которого не видел и не знал по имени. Прежде он воевал со страной. Теперь, кажется, у войны появилось лицо — пока ещё пустое, без черт, но уже отдельное от миллионной серой массы. Один человек. Или малая группа под одной головой — что почти одно и то же.

Венцель придвинул записную книжку и на чистой странице вывел вверху одно русское слово, давно занесённое им в словарик и казавшееся прежде просто красивым: «призрак». Под ним, по-немецки, сухо и точно, он записал первое донесение самому себе: «Предположительно — одно действующее лицо или одна группа, центральное направление, с июля. Признаки: контрразведывательное чутьё, штабное мышление, расчёт местности и времени, экономия сил. Действует как наш. Опасен не числом — пониманием. Рабочее обозначение — „Призрак“».

Он перечитал написанное, нашёл формулировку точной и закрыл книжку.

* * *

К утру распутица никуда не делась, но решение у Венцеля созрело, а созревшие решения он исполнял немедленно.

Он составил рапорт — на полторы страницы, сухой и плотный, без капли воды. В рапорте он не упоминал ни призраков, ни предчувствий; он изложил четыре эпизода, вывел общий почерк, оценил угрозу и просил санкции и средств на отдельную разработку: агентурную сеть на участке, перехват, опрос пленных и перебежчиков на предмет необычного командира или группы, действующих в немецком тылу с лета. Он знал, что наверху, у начальника абверкоманды и дальше, к адмиралу, бумагу прочтут люди занятые и трезвые, и потому ни на грамм не дал им повода счесть его фантазёром. Факты, почерк, угроза, смета. Так говорили на языке, который понимали те, кто решает.

— Отправьте с дневной почтой, — сказал он Дитриху, протягивая запечатанный пакет. — И заведите дело. Назовите его… — он чуть подумал, — назовите по-русски. «Призрак». Пусть носит русское имя — так будет правильнее.

— «Призрак», — повторил адъютант и, поколебавшись, спросил с осторожным любопытством молодости: — Господин гауптман, вы вправду думаете, что это один человек? На таком пространстве, за столько месяцев?

Венцель посмотрел на него тем долгим спокойным взглядом, от которого подчинённым делалось не по себе.

— Я думаю, Дитрих, что на той стороне есть кто-то, кто сейчас занят тем же, чем я. Сидит ночью над бумагами и составляет почерк — наш с вами почерк. И он уже знает про нас больше, чем мы про него. — Он принял пакет обратно, проверил печать, вернул. — Наша работа — сравнять счёт. Терпеливо. Это не займёт неделю. Может быть, не займёт и год. Но я найду эту руку, Дитрих. У меня нет других дел, которые я не мог бы отложить ради этого.

Спокойствие его не было позой. Венцель знал главную истину ремесла: всякий, кто действует, оставляет почерк, а всякий почерк рано или поздно повторяется, ибо даже умнейший человек есть пленник собственных достоинств, и именно достоинства выдают его вернее пороков. Этот Призрак был умён, расчётлив, терпелив — превосходно; значит, и впредь будет действовать умно, расчётливо и терпеливо, а это уже закон, по которому можно расставить сети. Ловить его повсюду не нужно. Нужно понять, как он мыслит, встать в его склад мысли самому — и ждать там, куда он по складу своему непременно придёт. Венцель умел вставать в чужой склад мысли. В этом и было его тёмное, неблагодарное дарование, из-за которого его всю жизнь сторонились простые товарищи по оружию: он умел на время переставать быть собой и делаться другим, чтобы изнутри предугадать чужой ход. Теперь ему предстояло сделаться этим русским призраком — и он принимал эту работу ума как единственно стоящую среди всей остальной грубой, грязной и крикливой войны.

Адъютант вышел.

Оставшись один, Венцель сделал ещё одно дело, которое делал каждое воскресное утро вне зависимости от войны, грязи и призраков: придвинул лист хорошей бумаги и написал домой, в Кёнигсберг. Письмо вышло короткое и ровное, как все его письма. Он сообщил жене, что здоров, что служба идёт, что осень здесь холодная и грязная, но это не должно её тревожить. Просил поцеловать дочерей и проследить, чтобы старшая не запускала латынь. Передавал поклон тестю. Подписался полным именем. Ни одного лишнего, тёплого, выдающего слова не было в этом письме — не потому, что Венцель не любил своих (он любил их той же твёрдой, дисциплинированной любовью, какой делал всё остальное, и ради них, в сущности, и воевал, чтобы у дочерей был порядок и будущее), а потому, что чувства полагалось держать при себе, как и подобает мужчине его крови. Он запечатал конверт, надписал адрес безупречным готическим почерком и положил справа, в стопку исходящих, выровняв угол к углу.

Где-то на востоке, за линией фронта, в этот же час над письмом домой сидел и другой человек. Ни тот ни другой об этом не знали. Они вообще ничего ещё не знали друг о друге — кроме того, что где-то по ту сторону существует кто-то, кого придётся однажды убить.

Венцель надел фуражку, оглядел кабинет. Всё стояло по линиям. Карандаш лежал параллельно обрезу карты, на которой он мысленно уже провёл первую тонкую черту — от себя,