Этногенез-3 - Максим Олегович Дубровин

А может, всё дело в траве, которую крестьянин скосил за день до этого? Не скосил бы — и прошёл мимо, не заметив змею, подыхающую в зарослях.

Чёрт! Басни Крылова куда понятнее и яснее, чем эти древние истории с многослойными философскими подтекстами и контекстами.

Ладно. На чём мы там остановились?

— А я думал, что ты уже сдох. Или гниёшь в тюряге.

Не похоже на встречу двух братьев, да?

Вообще-то слова эти должен был бы произнести я, а не он. Процедить, выплюнуть сквозь зубы, чтобы он понял: никто не забыт, ничто не забыто.

Но я не чувствую к нему ненависти. Раньше была, да. Теперь её не то чтобы нет — она перестала быть актуальной.

У меня просто нет времени на любовь и ненависть. Ценности изменились, и я давно простил его за то, что он когда-то сделал. М‑м‑м… если, конечно, это можно назвать прощением.

Кабинка «взмыла» уже метров на пятнадцать, и мне следовало бы хоть что-нибудь уже произнести, как-то продолжить разговор. Сказать что-то вроде: «Я тоже рад тебя видеть», например. Или: «Такая же фигня, браза».

А ещё лучше сразу перейти к сути.

Только не сидеть истуканом, размышляя о притчах и прощении. Молчание затянулось, и теперь я теряю очки с каждой секундой.

Странно на самом деле. Я столько ждал этой встречи, а теперь не знаю, что сказать.

Может, спросить его, думал ли он, что будет делать со своей кредиткой, если мы не договоримся? А мы ведь, скорее всего, не договоримся.

Или поинтересоваться, соорудил ли он схрон, в котором лежат патроны, соль, спички, тушёнка и прочая ерунда?

Наверное, стоит вспомнить какую-то историю из нашего с ним общего прошлого. А может, надо сразу перейти к делу и выяснить, чего он хочет и какую готов заплатить цену.

Да, так и сделаю. В конце концов, времени у меня немного.

«Ты ведь пришёл сюда, чтобы начать войну? — спрошу я его сейчас. А когда он вопросительно или как-то там уставится на меня, добавлю: — Уверен, ты собрал уже много солдатиков, которым не суждено вернуться из боя».

Он, вероятно, скажет, что я-де лезу в чужой огород или что не понимаю, что творю, и тому подобное.

На что я отвечу ему: «Мы оба знаем, для чего ты здесь. Не юли! Ты знал, что увидишь здесь меня. И ты пришёл не договариваться, как хотят того твои друзья, а наоборот, сделать всё для того, чтобы мы не договорились. Ты всё ещё хочешь отомстить мне, хотя я давно тебя простил за твои гнусные дела. Тебе нужна война».

Он, наверное, начнёт отнекиваться и говорить, что ничего личного здесь нет, но я перебью его и скажу что-нибудь вроде: «Так вот, я тебя обрадую. С вами никто не собирался договариваться. Мы готовы к войне и начнём её после того, как гарант закроет встречу. Так что ещё раз подумайте насчёт огорода, прежде чем тявкать».

Нечего церемониться с ним. Я действительно простил его за прошлое, но не собираюсь прощать его действия в настоящем.

Набираю в грудь воздух, чтобы произнести первую заготовленную фразу. Странно.

Немного кружится голова, а ещё я чувствую небольшую тревогу. Я списываю это на высоту, несмотря на то что никогда её не боялся. Где-то внутри начинает шевелиться подозрение: дело вовсе не в высоте, — но я тру пальцами виски, и тревога улетучивается вместе с сомнениями.

Ветер толкает кабину в этот момент, несильно, но достаточно для того, чтобы палец соскользнул с моего виска и непроизвольно зацепил веко.

Линза выпадает из глаза и приземляется на мое колено. Замирает на ворсинках заморской ткани, слабо поблёскивая в лучах солнца. Вот же дерьмо!

Факир был пьян, и фокус не удался.

Несколько секунд мы оба смотрим на линзу, потом я небрежно стряхиваю её в сторону. Тогда он поднимает голову и смотрит мне в глаза.

Он знает, что такое предметы. Я понимаю это, глядя на него. И он теперь знает, что у меня есть предмет. И, скорее всего, догадывается какой.

Что ж… это ничего не меняет, он только лишь чуть раньше узнал о своём поражении. Как это там, в песенке:

Лиса, смеясь, порвала Нить,

И лопнула вся Сеть.

— Теперь тебе не победить,

Готовься умереть!

У меня лиса, и его игра, по сути, проиграна. Я детектор лжи. Полиграф, которому не требуется задавать вопросы.

Если кто-то попытается совершить по отношению ко мне какую-то подлость, я узнаю про неё раньше, чем она окончательно оформится в коварный план в голове моего оппонента. Ну, может, не так скоро… но всё равно очень быстро.

Меня можно обмануть, предать или подставить только в одном случае — если я это позволю. А я не позволю.

Слишком большой груз в прошлом. Наверное, сейчас я многое должен ему сказать, но всё и так уже понятно, без слов.

Правда, дашнаки за его спиной меня смущают. Что-то в них не то. Мой предмет молчит — никаких видений, никаких предчувствий. Может, это нервное у меня?

Паническая атака — кажется, так. Мозг выхватывает нервоз и начинает его крутить в подсознании, не давая при этом сосредоточиться на проблеме. Ничего, лиса поможет в случае чего.

Интересно, а если бы у крестьянина из притчи была лиса из серебристого металла, которая меняет цвет глаз и даёт возможность знать о любых интригах и опасностях задолго до их свершения, — если бы у крестьянина был этот предмет, смог бы он спастись от змеиных укусов?

Наверное, будь у него лиса, он прикончил бы эту змею и до кучи всех остальных змей в округе. И, скорее всего, соседей — от них всегда одни проблемы.

Так я и сделаю. Перебью всех змей, а если не получится, то хотя бы вырву им ядовитые клыки.

Мне надоело бегать. Надоело искать ответы на вопросы. Я сам смогу решить, какой ответ правильный. Мой.

Мы приближаемся к высшей точке колеса, и я наконец решаю нарушить молчание.

— Ты ведь пришёл сюда, чтобы начать войну? — начинаю я. — Ты…

— Нет, — перебивает он меня, — я пришёл, чтобы понять, ты управляешь Фрамом или Фрам — тобой.

И я снова испытываю приступ необъяснимой паники, и даже чёртова лиса, висящая у меня на шее, не может помочь установить причину этого.

Глава 1

Понты

Москва, март 2007 года

(события к 17 апреля,