Друг в ненастье - Дин Кунц

И тут, с тем особым фокусническим изяществом, что присуще крэгглам, Спайк просунул руку сквозь чёрную футболку, в собственную грудь, и вырвал сердце. Он протянул его к Терону — фунт или два окровавленной мышцы, продолжавшей медленно и ровно биться. Разрыв в футболке открывал чудовищную полость.

Каждая дряблая складка на лице Терона ожила от ужаса; глаза его распахнулись, как немигающие рыбьи глаза, рот затрясся и раскрылся.

— Если вы не скажете мне то, что я хочу знать, — произнёс Спайк, — я почувствую необходимость извлечь ваше сердце и изучить его, чтобы понять, какие тайны оно хранит.

Так даже такой человек, как Ф. Аптон Терон, закованный в броню высокомерия, изолированный от разума и разведённый с реальностью, смог прийти к пониманию, что жить вечно он не будет и что, возможно, ему не осталось и минуты.

Сначала запинаясь, а потом всё быстрее, Терон выдал сведения, которых требовал Спайк, не отрывая взгляда от бьющегося сердца. Они называли себя «Лучшими». Их было пятьдесят два человека, и возглавляла их женщина по имени Ллевеллин Урнфилд. Совокупные их активы составляли две трети триллиона долларов. Хэнди Дюрок, Джилл Свифт и им подобные были сбродом, отбросами общества, неблагородной вульгарностью — не членами закрытого клуба «Лучших». Они были всего лишь инструментами, выскочками, которых можно было запугать, подкупить или иным образом заставить помогать «Лучшим» уничтожать любого, кого сочтут угрозой для Новой Истины, Нового Пути, Нового Мира, славной и неизбежной Новой Будущности. Потенциальных врагов Новой Будущности, таких как чудовище Бенни Кэтспо, определяли по критериям, установленным «Лучшими», а затем выявляли с помощью алгоритма, применённого ко всем социальным сетям, государственным архивам и корпоративным массивам данных.

— Чудовище? — сказал Бенни.

Его чувства вроде бы не должны были быть задеты, если обвинителем выступал такой безумец, как Аптон Терон; и всё же их слегка задело.

— Я не чудовище. Я просто человек, который пытается жить свою жизнь.

— Хороший человек, — добавила Харпер.

— Не идеальный, — сказал Бенни. — Таких нет. Но мне нравится думать, что я нахожусь на хорошей стороне спектра.

— Да ты вообще далеко-далеко на хорошей стороне, — настаивала Харпер.

— Не так уж далеко, просто довольно удобно устроился где-то посередине хорошей стороны спектра, — сказал Бенни, смутившись оттого, что почувствовал необходимость настаивать и на собственной добродетели, и на её пределах.

Хотя ужас по-прежнему держал Терона в когтях, на ярость он всё ещё был способен. Утверждение, что Бенни не представляет угрозы счастью и благополучию всего человечества, настолько привело его в бешенство, что он рывком поднялся из своей антикварной мочевой губки и ткнул обвиняющим пальцем в человека, которого заклеймил чудовищем, осыпая его в громогласной тираде ненависти и горечи:

— Стоишь тут со своей мальчишеской физиономией, со своими невинными глазками маленькой девочки, со своей дурацкой копной волос, прикидываешься безобидным, как крольчонок, а в своём с-с-сердце знаешь, кто ты такой на самом деле, какой ты революционер, какая ты угроза надежде и прогрессу человечества. Ты милый!

Слово «милый» он прошипел так, словно считал милоту худшей из всех возможных порочностей.

— Ты глупо, нелепо, опасно милый. И к тому же мудрый, ты, самодовольный мелкий кусок дерьма, мудрее, чем сам понимаешь. И это неправильная мудрость, основанная на истине, которая не является Новой Истиной. Когда ты поймёшь, насколько ты мудр, ты станешь мудрым и милым, ты, чванливая кучка ангельской блевотины. А когда ты мудрый и милый, у тебя появится харизма. А когда у тебя появится харизма, ты, омерзительный пай-мальчик, ты, возможно, вдохновишь других на милоту, откроешь их с-с-сердца пути вперёд, который НЕ ЯВЛЯЕТСЯ НАШИМ ПУТЁМ! Такие мерзкие твари, как ты, принесут нам Армагеддон Милоты, основанный на тупой мудрости самого тупого сорта. Ты всё испортишь. Ты мне отвратителен. Меня от тебя тошнит. Я тебя не терплю, презираю, ненавижу, гнушаюсь, ненавижу, ненавижу, ненавижу. Ты мерзость, и я хочу, чтобы ты умирал мучительно, чтобы твой мозг взорвался, чтобы твоё с-с-сердце, чтобы, чтобы...

До смерти напуганный сердцем, всё ещё капавшим кровью в руке Спайка-крэггла, а затем ещё сильнее распаливший себя приступом ярости и ненависти, оставаясь при этом всё так же перепуганным, Аптон Терон доказал: как девяностолетний человек, он уже не обладает тем запасом сил, который позволил бы вместить в один рычащий припадок возмущения столько эмоций и вынести его без последствий. Рука с обвиняющим пальцем отдёрнулась от Бенни и вцепилась Терону в грудь. Вся масса его морщин смялась в выражение, говорившее: Ой-ой. Маленькие злобные глазки закатились, словно он решил заглянуть в собственную совесть, пока не стало слишком поздно. Но было уже поздно. Он рухнул ничком, что, пожалуй, стало бы благом для того, кто найдёт его первым.

— Аккуратно, — сказала Харпер.

— Давно пора, — сказал Спайк, засовывая окровавленное сердце обратно себе в грудь. Рана затянулась. Он разгладил футболку, и разрыв исчез.

Бенни сказал:

— Было время, когда я подумал бы, что раз уж я пришёл сюда и вышел на него, то отчасти виноват в этом, и мне было бы плохо.

— А теперь? — спросил Спайк.

— Я чувствую себя отчасти виноватым, но мне не плохо. И я даже немного удивлён, что мне не плохо.

— Ты пришёл к крэггл-мышлению, — с одобрением сказал Спайк.

Крольчиха так уютно устроилась на руках у Харпер, что тихонько похрапывала.

Она сказала:

— Мне надо поговорить с домоправительницей, которая помогла мне найти Арабеллу. Персонал должен знать про этот ядовитый газ или что там у него, чтобы случайно его не запустить. И потом, у них осталось не так уж много времени, чтобы как следует компенсировать себе необходимость работать на этого гада.

Она уже повернулась уходить, но добавила:

— А ещё я оставляю себе эту сладкую зайку, — и поспешила из комнаты.

— Полагаю, — сказал Спайк, — мы положим конец этой нынешней войне против тебя, Бенджамин, если нанесём визит Ллевеллин Урнфилд. Если ты готов рискнуть.

— Рискнуть чем?

— Тем, чем каждое человеческое существо рискует каждое утро, когда просыпается, — смертью.

— Ну, по крайней мере, шансы у меня вроде бы неплохие. С тобой на моей стороне — девяносто процентов выжить.

— Девяносто три, — поправил Спайк.

— Только одно.

— Что именно?

— Если мне всё-таки придётся умереть, я бы хотел, чтобы это