Дом на краю света - Дин Кунц

интуицией до сих пор сохраняло ей жизнь; сейчас её внутренние тревожные колокола гремят так же громко, как тогда, когда эта карга, притворно шаркая, ковыляла к хлебнице. Её хромота слишком уж театральна — перебор даже для капитана Ахава в разгар погони за белым китом, — а при этом двигается она проворно, и лицо у неё искажено не столько болью, сколько самой чёрной ненавистью. Кэти встаёт между ней и столом, преграждая дорогу, терпя сыплющиеся проклятия.

— Либби, проверь под столом и стульями. Начни с того конца, куда она шла.

— Проверить что? — спрашивает девочка.

— Ciambella, — отвечает Кэти, — sbriciolona, может, ещё пудинг из чёрного винограда.

Либби пересекает кухню, кладёт дробовик на стол, опускается на четвереньки и заползает под свисающую клеёнку.

Оказавшись лицом к лицу с Кэти, старуха говорит:

— Будь я в твоём возрасте, ты бы уже сдохла. Я бы тебе язык вырезала за то, как ты со мной разговариваешь.

Пять дверей. Одна у неё за спиной. Другая далеко справа, почти вне поля зрения. Кэти не хочет отводить глаз от старухи, которая стоит на расстоянии вытянутой руки. Эта престарелая психопатка держит руки в карманах домашнего платья, и тут не надо быть параноиком, чтобы заподозрить: в одном или в обоих карманах у неё простое оружие — пилочка, перочинный нож, лезвие, — которым она с радостью полоснёт по сонной артерии или выколет глаз.

— Он рассказал вам про Молоха, — говорит Кэти, — но вы не понимаете, что это значит.

— Я понимаю больше, чем ты поймёшь, даже если до тысячи лет доживёшь. Бобби никакого копа не стрелял. Он теперь в Рингроке всем рулит. Принёс мне большие новости, хорошие новости, хотел рассказать, как душ примет. Он на Рингроке главный, а вот ты — просто брехуха.

Либби выползает из-под стола, поднимается на ноги и показывает пистолет.

— Он был закреплён снизу на пружинной скобе.

Это кухня ведьмы. Кэти и Либби — две Гретель без Гензеля, и они всё равно могут закончить в печи.

— Проверь тот стул, — говорит Кэти.

Девочка садится на стул, к которому направлялась старуха. Обеими руками ощупывает сиденье снизу.

— Чисто.

Когда Либби встаёт, Кэти велит старухе сесть, но ведьма отказывается.

— Уже не надо. Ишиас вдруг отпустил. Мне в туалет надо — если только ты не извращенка, которой нравится смотреть, как старая бабка под себя ходит.

На втором этаже что-то падает с жёстким грохотом; удар отдаётся в перекрытиях, и в шкафах звенит стекло о стекло, словно это тонкий смех злых эльфийских тварей, тайно живущих в многочисленных укромных закутках кухни.

Разногласие

Либби не знает, сколько раз в минуту может биться сердце, прежде чем разорвётся, но ей кажется, что она уже на две трети пути к смертельной частоте — и это всего лишь от одной мысли о том, что им придётся подняться наверх и посмотреть, во что превратился Роберт Зенон.

На кухне одна из пяти дверей ведёт к чёрной лестнице, состоящей из двух пролётов и площадки, так что, если они окажутся на нижнем пролёте, то не увидят, что ждёт их на верхнем, пока не повернут на площадке. А там, оказавшись лицом к лицу с кем-то — или с чем-то, — им придётся либо стоять насмерть, либо подставиться под удар со спины, когда они попытаются развернуться и бежать. К тому же эта лестница тесная и закрытая, как проход на скотобойне. Нет уж.

Парадная лестница, напротив, открытая, плавно изгибается вверх без площадки, и по ней видно весь верхний холл. Когда они поднимутся туда, дальше уже ничего нельзя будет гарантировать, но хотя бы во время подъёма они не будут вслепую идти навстречу тому, что их там ждёт.

Что бы ни было наверху, оно может ускользнуть от них, спустившись по чёрной лестнице. Однако порождения Молоха до сих пор не уклонялись от столкновения.

Либби хотелось бы запереть бабку Дракулу в чулане или привязать к стулу, но времени нет. К тому же ведьма, наверное, способна одним заклинанием заговорить любые цепи и замки, а меньше всего им сейчас нужно, чтобы она вдруг застала их врасплох с одним из, возможно, сотни пистолетов, спрятанных по дому. Кэти хочет, чтобы старуха шла первой, чтобы держать ствол у неё между лопаток и заставить её первой встретиться с обожаемым внуком — в каком бы виде он теперь ни был.

После того как карга вывернула карманы домашнего платья и позволила себя обыскать, она решает снова устроить им представление и отказывается подниматься наверх. Кэти говорит, что, если та пойдёт первой, у неё будет шанс поговорить с Бобби и как-то заставить его доказать, что он не слияние, а если откажется — Кэти выстрелит в него сразу, как только увидит.

Когда старая ведьма в ответ выдаёт непристойное предложение и плюёт ей в лицо, Кэти поражает и их, и, возможно, саму себя: в одно мгновение перехватывает винтовку и с размаху бьёт прикладом старухе в рот, разбивая губы и отшвыривая её к холодильнику. В жидкой плёнке крови по подбородку старухи скользит сломанный зуб — не такой жёлтый, как кукурузное зерно, — и падает на птиц с розовыми ленточками, рассыпанных по полочке её груди.

— Второго шанса не будет, — предупреждает Кэти. От ярости её лицо так изменилось, что она кажется другим человеком. — Не всё в мире крутится вокруг тебя и твоего заносчивого внука, которого ты сама же и угробила. Есть и другие люди, дрянь ты эгоистичная, и они тоже имеют значение. Пойдёшь первой — сейчас. Иначе я прострелю тебе живот, и будешь валяться на полу и орать, пока не сдохнешь.

Это производит на старуху поразительный эффект, будто ей за все восемь с лишним десятков лет ни разу не приходило в голову, что кто-то может поднять на неё руку. Не считая яркой крови, капающей изо рта, она белая, как крутое яйцо, а лицо лоснится от жирного пота. Глаза широко распахнуты от шока — а может, и не только от шока: от холодного страха, такого же нового для неё чувства, каким была бы для неё и смиренность, если бы эту добродетель можно было вбить одним ударом в рот. Она не дрожит и не плачет. По-прежнему сыплет проклятиями в адрес Кэти, но её ругань и богохульства звучат уже не как вызов и презрение, а