Фантастика 2026-57 - Марина и Сергей Дяченко

— Откуда вы…

— Не важно, — оборвал его Луар. — Хотя… Посмотрите на меня внимательнее.

Пекарь напряжённо сощурился, приблизив слезящиеся глаза к самому Луаровому лицу. В коридоре было сумрачно, и потому прошла целая минута, прежде чем пекарь вздрогнул и отшатнулся. На лбу его бусинками выступил пот; Луар испытал нечто вроде разочарования: оказывается, всё это время он втайне надеялся, что бывший служитель Трактан не узнает его.

— Вы… кто? — через силу выдавил Трактан.

— Я его сын, — сообщил Луар равнодушно. — У меня к вам несколько вопросов.

Пекарь сгорбился. Передник в его руках давно уже превратился в серый грязный комок, нервно переходящий из ладони в ладонь:

— Я… Думал… Что никогда больше… Я пожилой человек, у меня семья… У меня дети, внуки… Я давно сменил имя… Я думал, что всё кончено… В чём же моя вина…

— Я вас не виню.

Пекарь передёрнулся:

— Все эти годы… Да, я уцелел… Хоть я и ходил с заступом… Туда, к холму… Я не ведал, что творил… Я думал, что Лаш…

Он зажал себе рот и в ужасе огляделся по сторонам; из лавки доносился приветливый голос мальчика, беседующего с покупателем.

— Кто отдал приказ? — вкрадчиво спросил Луар. — Кто отдал приказ раскапывать холм, Магистр? Или Фагирра?

Пекарь затрясся всем телом:

— Не было приказа… Была воля Лаш. Я… меня не допустили к тайнам… Я не был посвящённым… Зачем вам это надо?!

— А ведь погибло столько народу, — проговорил Луар задумчиво. Пекарь снова огляделся, умоляюще заломил руки:

— Послушайте… Уходите… Я ничего не знаю, я хотел забыть… Я не виновен, понимаете? Там, в Башне, тоже умирали… И я мог умереть, но небу было угодно, чтобы я выжил… Мои внуки… не знают… Кто вы такой, чтобы приходить сюда и… Кто вы такой, чтобы…

Он запнулся. Луар сухо усмехнулся:

— Я его сын, помните?

Пекарь съёжился, будто пузырь, из которого выпустили воздух. Прошептал умоляюще:

— Уходите. Я… ничего не знаю.

Луар постоял, разглядывая враз постаревшее, серое морщинистое лицо; потом вздохнул, попрощался и вышел прочь, кивнув от двери удивлённому мальчику.

Неспешно блуждая по улицам, он не успел ещё добраться до дому, когда тяжёлое тело пекаря закачалось в запертой кладовке на коротком сыромятном ремешке.

* * *

Пять дней я пробыла в доме Солля, и за всё это время он не сказал мне ни «да», ни «нет». Ни разу не согласился ехать со мной в город, к Луару — и ни разу не отказал мне в моей настойчивой просьбе. Я извелась.

Солль пребывал в каком-то сонном оцепенении — будто лишь оболочка его бесцельно глядела в окно либо бродила по улицам, а дух витал где-то за облаками, и там, в его заоблачной выси, царила глухая ватная тишина, покой и равнодушие. Как там он говорил о Скитальце? «Безразличие всего мира». Из его рассеянных оговорок я поняла, что кто-то из посланцев-стражников — а это было, похоже, далеко не первое подобное посольство — в глаза назвал его трусом, чем немало его позабавил. Он так и выразился — «позабавил», и после всего, что было мне теперь известно о нём, я понимала, что он не рисуется и не позёрствует.

На шестой день я ушла, накарябав какую-то бездарную записку и завернув в узелок побольше еды. Оставаться в этой глухой неопределённости у меня больше не было ни желания, ни сил.

Ушла я в прескверном настроении — однако буйствующая весна, грозящая вот-вот перейти в лето, мало-помалу вытеснила из моей головы все тягостные мысли. Я шла, как муравей по клумбе — всё вокруг цвело и колыхалось, осыпая пыльцу, зачиная потомство, жужжа, звеня и опыляя, и я дышала так глубоко, что запах цветущей земли достигал, казалось, до самых моих пяток.

В первом же посёлке, где я остановилась передохнуть, только и разговоров было, что о разбойниках.

Неподалёку сожгли какой-то хутор, разграбив хлебные запасы и обрекши жителей есть крапиву до самого нового урожая. Кто сопротивлялся, того повесили и велели неделю не снимать — а когда кто-то из близких снял-таки тела раньше срока, вернулись и родственников перевешали тоже…

Молодой парень с соломенно-жёлтыми волосами спорил до хрипоты: Сова, мол, дурак, что такое творит, ему дружить с крестьянами надо, так же он всех разозлит, хуторяне сами не прирежут — так выдадут страже… Его хмуро осадили: укороти язык… Воевода… Было уже — перебили с десяток разбойничков… Так того села и угли давно остыли. А стража она далеко, страже плевать, а хоть бы и не плевать, так Сову ей всё равно на сцапать, лес большой…

Желчный дедок с ремешком в волосах усомнился: а верно ли, что все разбойники под Совой ходят? Уж больно много, и там, и тут, и разные шайки, при чём тут Сова?

Его оборвали тоже: всё Сова… Кто болтает языком — тот потом болтается на суку… Это раньше были братцы-разбойнички, а теперь… теперь сурово, и над всеми один хозяин. Он тебе и власть и кара, так что заткнись и молчи…

Признаться, все эти разговоры отбили у меня охоту путешествовать в одиночку; после некоторых колебаний я обратилась к хозяину постоялого двора: не знает ли он, может быть, в сторону города отправится вскоре отряд или обоз? Или, может быть, у него остановился кто-то из путешественников, желающих продолжить путь? В ответ хозяин только покачал головой: не то время… неспокойно, да и забот невпроворот, весна… Какие путешествия…

Я упала духом. Ночь, проведённая на рогоже под чьей-то телегой, не принесла отдыха; утро, однако, выдалось безмятежно-солнечное, и я решилась-таки продолжить путь. Не такая уж я богатая добыча, чтобы господа разбойники отрывали ради меня свои зады от медвежьих шкур… или на чём они там сидят… Авось обойдётся…

Так я рассуждала, пытаясь себя ободрить, когда на пустынном перекрёстке мне повстречался попутчик.

Это был высокий старик, и направлялся он в ту же сторону, что и я — только вот вышел на дорогу с другой стороны. Я приостановилась, поздоровалась, как велит обычай; он кивнул в ответ — и меня поразили его глаза. Круглые, прозрачные, лишённые ресниц глаза — и равнодушные к тому же, будто вобравшие «безразличие всего мира»…

Я осадила сама себя — а что, если бы Солль рассказал мне об огнедышащем драконе? Тогда первый же встречный путник явился бы мне в чешуе и дыме?

Старик не спешил продолжать путь — стоял и разглядывал меня, будто бабочку