Имперский Детектив Крайонов. Том IV - Арон Родович

Окно закрыто плотными шторами. Между ними узкая щель, и в ней кружилась пыль, подсвеченная дневным светом.

Лампа на столе стояла включённой. Шнур уходил под стол и дальше к стене. Подошёл к выключателю. Нажал, она погасла. Нажал снова — загорелась.

— Кто-то тут был, — сказал Женя за спиной, уже совсем без шуток. — Недавно. Иначе лампа бы не горела.

— Или она горит всегда, — ответил я. Глупо звучит. И страшно.

Чешир прыгнул на подоконник. Я подошёл к окну, и он потянулся, ткнулся лбом мне в предплечье. Мысль пришла тяжёлая, серьёзная, без обычного ехидства:

«Тут ждут. Тут считают. Ты пришёл — хорошо.»

«Хорошо» мне категорически не понравилось.

Обошёл стол. На краю лежала папка. Кожа. Тиснение. Птица. Та же птица. Замок на папке закрыт маленьким ключом. Достал связку, пересчитал оставшиеся: маленький тонкий и тот странный, массивный, который пока не подошёл никуда. Маленький — попробовал.

Поднёс к замку. Ключ подошёл.

Пальцы замерли. Внутри поднялось ощущение, которое бывает перед дверью в чужую жизнь: любопытство и осторожность, смешанные в одну гадкую смесь, от которой немеют кончики пальцев.

Женя тихо сказал:

— Ром, если там документы… давай по уму. Сначала осмотримся, потом лезем. Тут… — он оглядел кабинет и бросил взгляд на лампу. — Тут всё слишком живое для «никто не приходил семь лет».

Кивнул. Логика у Жени была железная, и я это ценил, особенно в моменты, когда мой собственный мозг хотел ухватиться за бумагу, как за спасательный круг.

Отложил папку и сделал то, что делал всегда, когда эмоции лезли вперёд аналитики. Начал собирать факты.

Пыль в холле тонкая — недавно ходили. Петли дверей смазаны — кто-то обслуживал. Электрощит современный и чистый. Лампа в кабинете горела. Бытовой уровень ухода — точечный, осмысленный. При этом фасад зарос, двор заброшен, фонтан стоит с тухлой водой.

Вывод напрашивался: дом прятали. Снаружи делали непривлекательным. Внутри держали в состоянии «можно жить».

Поднял глаза на портрет, висевший над столом. В кабинете тоже был свой портрет — мужчина в старинной одежде, с тем же знаком-птицей. Взгляд спокойный, привыкший решать. Лицо снова казалось знакомым, и от этого знакомства по коже бежали мурашки.

— Жень, — сказал я, не отрывая взгляда. — Скажи честно. Я похож на них?

Женя подошёл, встал рядом. Посмотрел на портрет, потом на меня. И обратно.

— Скулы похожи, — сказал он. — И взгляд. Только у тебя взгляд… как у человека, который проснулся в чужой квартире и ищет, где выход.

— В точку, Женёк. В самую точку.

Прошёл к шкафу, открыл стеклянную дверцу. Петли снова сработали мягко — слишком мягко для заброшенного дома. Внутри — книги. Часть старая, в кожаных переплётах с тиснением, часть — новая, с обложками, которые не успели выцвести. Новые выглядели купленными недавно: бумага белая, корешки не заломлены. На одном старом корешке прочитал слово «Роды». На другом — «Имущество». На третьем — «Канцелярия».

Слово «Канцелярия» кольнуло — знакомая боль. В этой истории оно всегда появлялось рядом с проблемами.

Женя тем временем осматривал комнату как технарь: заглянул под стол, посмотрел проводку, щёлкнул выключателем у двери, проверил розетки. Выглядело комично — инженерный аудит в кабинете девятнадцатого века. Именно поэтому было правильно.

— Ром, — сказал он наконец. — Тут реально платят за свет. Счётчик в щите крутит. Питание есть. Значит, либо договор оформлен, либо кто-то держит линию отдельно. В лесу электричество просто так не держат, это деньги.

— У меня есть полтора миллиона, — сказал я. — Хватит на свет.

Женя посмотрел на меня — долго, с выражением, которое я расшифровал как «ты серьёзно?».

— Полтора миллиона это копейки на фоне этого места, — сказал он. — Ром, одна лестница может стоить как квартира.

Пальцы сами сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Отец «утонул в долгах». Отец оставил мне дом, который тянет на состояние. Деньги. Ключи. Подписанные щитки. Работающий свет. Лампу на столе.

Версия «просто не справился» выглядела всё хуже. Как плохо написанная сказка, в которой автор забыл убрать улики.

Вернулся к столу, посмотрел на папку. Рука тянулась к ключу, это был зуд под кожей, физический, ноющий.

Чешир спрыгнул с подоконника, прошёлся вдоль стены и остановился у одной из панелей. Ткнулся носом в край, где дерево сходилось с камнем. Отступил на шаг. Снова ткнулся. Уши напряглись, маленькие локаторы поймали сигнал. Шерсть на загривке чуть поднялась. Он посмотрел на меня, потом снова на панель. Лапой скребнул по дереву настойчиво, требовательно, с тем звуком, от которого хочется взять кота и переставить в другое место, когда он так делает в четыре утра.

Я встал из-за стола, подошёл ближе. Чешир сидел у панели и смотрел на меня снизу вверх. Я видел его желтые глаза, тёмные зрачки, расширенные до предела. Я протянул руку, чтобы коснуться его загривка, обычный привычный жест, начало связи.

Рука зависла в воздухе. Пальцы были в десяти сантиметрах от его шерсти.

И мысль пришла.

Ясная. Чёткая. Длиннее обычного.

«За этой стеной — пустота. Большая. Глубокая. Там воздух идёт снизу, холодный, старый. Там что-то стоит. Много. Тяжёлое. И от этого тяжёлого фон — тревога. Давняя. Въевшаяся в камень.»

Рука дрогнула. Я отдёрнул пальцы — рефлекторно, как от горячего.

Чешир не двигался. Смотрел.

Мы не касались друг друга. Десять сантиметров воздуха между моей ладонью и его загривком. Десять сантиметров, через которые раньше мысль не проходила. Раньше нужно было прикосновение — лоб в руку, бок в ногу, лапы на плечо. До этого связь работала только через кожу и шерсть.

Сейчас она появилась через воздух.

Я медленно опустил руку. Посмотрел на свою ладонь, потом на Чешира.

— Ты это сделал? — спросил я вслух. Тихо. Глупо.

Чешир моргнул. Один раз. Медленно. И мысль пришла снова без касания, снова через воздух, снова ясная, но теперь тише, мягче, с оттенком чего-то, что я определил бы как растерянность, если бы коты умели быть растерянными:

«Не знаю. Первый раз.»

У меня пересохло во рту. По спине прошёл озноб — мелкий, частый, из тех, что начинаются между лопатками и расползаются до поясницы. Внутри головы шум, который давил весь день, сменился тишиной — гулкой, звенящей, как в пустом зале после того, как все ушли.

Что-то изменилось. В нём, во мне, или в этом доме, что-то сдвинулось, как замок, который наконец принял ключ.

Я присел и положил ладонь на его загривок. Шерсть была тёплой, сердце под ней колотилось быстро, быстрее обычного. Он тоже не понимал.