Адъютант Кутузова. Том 2 - Анджей Б.

— Лисья работа, — сказал Михаил Илларионович на следующий день, когда мы с ним разбирали письма с докладами. — Отпустил Мака на честное слово. Всех офицеров тоже. И даже слух пустил, будто женатых солдат хотел домой разослать. Гуманист, черт бы его взял. Право слово, гуманист…

Он вертел в руках табакерку, но почти не нюхал. В углу комнаты стоял барабан с картой на щепе: мы рисовали движение французов под Мюнхеном. Я видел, что он выжидает.

11 октября командующий отдал распоряжения остановить все колонны, идущие к Браунау, где находился наш штаб. Приказал ломать мосты через Инн. Артиллерию и раненых отправить вперед. Парки и обозы на север. Местных предупреждали, но кратко: «русские уходят».

16-го вечера он велел собрать ординарцев, вестовых, адъютантов. Я стоял в числе других офицеров, занося в блокнот его речь.

— Француз двинулся на Инн, — сказал он, — и не для того, чтобы потанцевать. Цесарцы сунулись вброд, и, помилуй бог, захлебнулись! Наш долг, прикрыть тех, кто еще жив. Передайте это. Завтра, как грянет пушка одиночным выстрелом, пойдем с божьей помощью.

Не сказал: вперед или назад. Никто не знал. Солдаты смотрели на него с уважением, но и с тревогой. Часы тянулись медленно, как декабрьские сумерки. Утром 17-го, едва рассвело, ударила сигнальная пушка. Люди, высыпавшие на улицы Браунау, ждали марша. Потом стало стало ясно: идем назад.

— Ба! Кажись, по старой дороге? — глухо сказал кто-то у обоза.

— Без проводников.

— А зачем они? — ответил драгун. — Мы уже знаем, куда ведет эта дорога.

* * *

Между тем, выехав грандиозной процессией из Петербурга и проведя в дороге полтора месяца, Александр нагнал гвардию, подъезжая к Витебску. Проехал верхом только до Гатчины, а потом пересел в коляску. Время от времени садился на коня, пропуская мимо себя полки. Придирчиво, зорко смотрел, как идут солдаты, держат ли равнение и дистанцию, не разбрелись ли по тракту, как стадо. С удовольствием отмечал про себя, что гвардия марширует как полагается: солдаты старательно держат ногу, офицеры все на своих местах. Они словно маршировали на Царицыном лугу, а не шли по выбитому белорусскому тракту. Пожалуй, даже отец Павел не придрался бы ни к чему. Александр не замечал измученных солдатских лиц и санитарных повозок, которые были битком набиты измученными в походе людьми. Он смотрел на бравую гвардию, уже представляя свои победные лавры и всеобщее восхищение женщин, к которым Александр был неравнодушен с пятнадцати лет. Он остался верен себе: сам ехал в Пулавы, собираясь поднять поляков против Пруссии, а Долгорукову поручил сговариваться с королем Фридрихом-Вильгельмом о союзе против Наполеона.

15 октября 1805 года, расточая направо и налево свои «ангельские» улыбки, император торжественно, при пушечной пальбе, въехал в Берлин. Мы с Кутузовым в это время проводили маневр отступления, поэтому все эти события я узнал позднее, из уст офицеров. Пока наши войска отходили, государь вел свою политику за кулисами Европы. На всем пути его следования ко дворцу стояли с ружьями на караул прусские войска. Толпы берлинцев восторженно приветствовали русского императора, который и по происхождению, и по духу был ближе Пруссии, чем России. Он ехал в Берлин с одной целью — окончательно привлечь на свою сторону нерешительного и тупого короля Фридриха-Вильгельма Третьего. При королевском дворе у Александра был верный пособник и друг — прусская королева Луиза, по справедливости считавшаяся первой европейской красавицей. Флирт с королевой помогал намерениям Александра.

И вот теперь, три года спустя, Луизе и Александру предстояло встретиться вновь. Луиза ждала свидания с волнением и радостью, а он с опаской и неохотой. Тугодум Фридрих-Вильгельм, по настоянию жены, подписал 22 октября с Александром конвенцию. Пруссия присоединялась к антинаполеоновской коалиции. В это же время Наполеон нанес страшный удар, заставив капитулировать австрийскую армию Мака. Александру пришлось торопиться к своим войскам в Моравии.

* * *

У нас же, в пути, в распутице и сырости, в колоннах ходили странные слухи. Кто-то видел среди обозников высокого мужчину в шинели без знаков различия. Тот якобы шел, внимательно прислушивался к разговорам. Говорили, будто он появился еще в Браунау, накануне отступления, и чуть ли не час стоял под проливным дождем у окна, из которого Кутузов наблюдал за убывающими эскадронами. Некоторые утверждали, что он появлялся и возле канцелярии штаба, будто искал кого-то, но всякий раз, заметив внимание, сразу исчезал.

— Григорий Николаевич, — сказал мне серьезно Кутузов, когда я, нехотя, обронил об этом наблюдении. — В каждую кампанию судьба подсылает новых друзей… и новых крыс. Запомни его лицо. Оно нам еще встретится.

Голос Михаила Илларионовича был беззлобным. Он щурился в утренний туман, в котором растворялись последние обозы. Мы знали: дорога ведет прочь от фронта, но не прочь от битвы. Она лишь делает ее неизбежной. Так обходит смерть флангом, чтобы ударить в спину.

— Может, это лазутчик Аракчеева, — бросил он мне напоследок. — Бог знает, голубчик. А может, и самого Александра.

Мои механизмы — блоки, вороты лафетов, станины и прочие нововведения — теперь обживались в батальонной рутине. Солдаты сами искали командиров, спрашивали: как нам сократить марш? Можно ли передвинуть повозку? Я видел: еще немного, и даже офицеры начнут воспринимать мою технику не как диковинку, а как необходимость.

И все же в этот день, когда ударила сигнальная пушка, а колонна свернула с дороги к реке, мне показалось, что среди придорожной толпы мелькнула та самая фигура — в том же темном плаще, с высоко поднятым воротником. Он смотрел не на Кутузова, не на арьергард… он смотрел прямо мне в спину. В тот момент я ощутил нехорошую, липкую уверенность: он знал, кто я. Не просто очередной штабной, не просто адъютант. Он видел во мне нечто большее, а это уже пугало. Я шагнул к обочине, стараясь не привлекать внимания, но фигура исчезла. Как будто растворилась в сером воздухе, как привидение в тумане.

— Эй! — пытался крикнуть вдогонку. — Господин офицер! Какого черта вы следите за мной?

Но того уже и след простыл. Прав был хозяин. Неужели аракчеевский сыщик? Или самого императора?

Я не стал говорить об этом ни Кутузову, ни Резвому. Появившийся утром из разъездов Иван Ильич, не заходя к генералу, сразу принял во внимание мою весть.

— Понял тебя, Гриша. Не хватало нам здесь новых Говорухина с