Симфония мостовых на мою голову - Анна Игоревна Рудианова

Ирина не знала, что такое расчёска и гель для укладки? О нет, она просто была НЕРЯХОЙ. Самое жуткое, что может быть в девушке. Невоспитанная, грязная, накрашенная как проститутка, потерявшаяся по пути с работы.

Но самое страшное — пирсинг Синицыной. В носу и в брови. Два тонких металлических колечка вызывали у Давида панический ужас. Он боялся игл ещё больше, чем питерских мостовых.

Он представил, как Синицыну прокалывали целых два раза, да ещё и куда-то помимо ушей, и руки ощутимо тряслись.

Спасибо, что вообще пришла. Первый семестр Ирка саботировала как могла, забивала почти на все пары, кроме тех, по которым были экзамены, и ещё парочки. Наверное, тех, что ей нравились. Но Давид был неуверен. Вполне возможно, что Синицыну просто заставляли ходить на занятия. Хотя вечно довольное лицо её сияло неугасающими лучами улыбки.

На первой перемене Давид не стал её будить. Потому что спала Синицына как-то мирно, щурясь от наслаждения. И остальная группа не сильно шумела, выходя из аудитории.

Хворь послал Синицыной сообщение, потом позвонил. Успокоил нервно стучащую по полу пятку. Сколько слюни на парту пускать-то можно?!

На втором перерыве Давид сдался.

Во-первых, шею поворачивать назад устал. Сам-то он сидел в первом ряду. Во-вторых, осталось всего одна пара. А значит, у него всего полтора часа на внушение Синицыной.

— Привет, Ира, — Давид подсел к ней, игнорируя шушуканье и смешки одногруппников. Стас даже крест из ручек сложил и шепнул: «Изыди!». Очень смешно, экзорцист хренов. Себе мозги лучше бы наколдовал.

На самом деле, придирки к Карпову у Давида возникли скорее из-за личного отношения, в плане успеваемости у того было всё отлично. В плане морального воспитания — полный ахтунг.

Синицына оторвала голову от сложенных на парте рук и уставилась на Давида сонными глазами. Макияж, сегодня особенно яркий — фиолетово-синий с чёрными точками, — слегка размазался, а перекрашенные ресницы слиплись.

— А-а-а-а-а-а, Хворюшка, чего изволите? Как здоровье? — улыбнулась девушка.

Давид увидел на рукаве оранжевой кофты фиолетовое пятно теней и задохнулся от негодования.

Дожили, у него аж руки трясутся, так хочется умыть Синицыну, переодеть, а больше всего — расчесать!!!

Зубы скрипнули, когда Давид попытался улыбнуться ей в ответ:

— Завтра у тебя пересдача по макроэкономике. Штольц просил подготовиться и к семнадцати ноль-ноль явиться на кафедру. И ругался, что ты пропустила предыдущую пересдачу.

— Знаю, Штольц и Камилла мне звонили, но завтра не могу. Туса у нас, — она кивнула на Стаса Карпова. Тот следил за ними, подперев голову левой рукой, и с видом скучающей аристократии кивнул. — Придёшь?

Удивительно, сколько Давид отказывался, а она всё равно приглашает.

И да, пусть он извинился за пиво, но иметь с ней ничего общего не хотел. Он наклонился вплотную к раскрашенному в фиолетовые тени лицу и постарался донести ситуацию до её пустой головы:

— Ты не поняла: завтра у тебя пересдача. Ты придёшь и сдашь экзамен на пять.

— Э-э-э-э-э, Хворюшка, я на пять могу ответить, только если в меня твои мозги пересадить. Уж извини, но эта технология пока мне недоступна. Может быть, на следующем уровне.

— Значит, выучишь! — стараясь не произнести ни одного ругательства вслух, процедил Давид. Его руки потянулись и поправили тетрадь, разбросанные рядом ручки, обгрызенный карандаш и разрисованную стёрку на столе одногруппницы.

— На фига? — Ира опять улыбнулась. Точно водку пьёт по утрам. Вон глаза какие красные.

— Потому что от этой оценки зависит успеваемость всей группы и ты тащишь нас на дно.

— Окей, я самое слабое звено. Но должен же быть кто-то последним. Это тоже своего рода заслуга.

— Ты совсем дура?! — Давид сжал расчёску в кармане пиджака, чувствуя, что зря повысил голос. Постарался успокоиться. Вот только безразличие Синицыной этому не способствовало. Она искренне не понимала, зачем ей сдавать экзамены.

— Слышь, Хворь, не напирай, — Стас нарисовался рядом с партой и аккуратно оттеснил старосту от Иры. — Поговорили, и хватит. Успеваемость — личное дело каждого.

— Отлично. Когда её отчислят, я первый этому обрадуюсь, — Хворь резко отвернулся и вышел из аудитории. Он еле сдерживался, чтобы не достать спиртовые салфетки. Организм требовал срочно протереть руки после соприкосновения с вещами Синицыной. Они казались даже грязнее хозяйки.

Перевёл дыхание только в туалете. Привёл в порядок волосы, помыл руки и расчёску.

Вот только злость не отступала.

Клубилась мохнатым облаком рядом с раковиной, смотрела на него чёрными глазами и тянулась когтистыми лапами к его шее.

ГЛАВА 4. О вреде помощи ближнему своему

Ирина Синицына

Ой, нехорошо получилось. Бедный Хворь разозлился и расстроился. Я по натуре человек добрый и редко кого задеваю, даже помогать стараюсь. Но тут как-то не по-дружески вышло.

— Он совсем задрот, — пробормотал Стас, помогая мне собрать вещи в рюкзак. — Не обращай внимания. Очки протрёт и успокоится.

— Вообще-то, ему итоговую оценку будут ставить на основании общей успеваемости группы, — влезла Ленка. Тихонова всегда вела себя тише воды ниже травы, а тут смотрите-ка, высунула перископ из подводной лодки, бодаться за старосту полезла.

— А нам какая разница? — раздражённо гаркнул Стас.

Мы перешли в соседнее крыло и поднялись в маленькую аудиторию на два этажа выше.

Проспав две пары, я почти восстановилась после бессонной ночи. Даже поесть захотелось.

Отец вернулся с записи последнего альбома. Но очередной спонсор оказался жуликом, надеющимся подзаработать на популярности группы.

И папа опять задепрессовал. Как любой уважающий себя музыкант, он был уверен в гениальности своих песен и искренне недоумевал, когда его пытались раскрутить на бесплатные выступления или разводили на деньги.

Так как это был не первый случай в папиной карьере, последствия были легко предсказуемы. И дабы папа не свалился в клоаку безнадёжности, мне пришлось всю ночь убеждать его, что он непризнанный гений и вот-вот найдётся человек, который оценит его произведения по достоинству.

Я, например.

А потом всю ночь слушала весь батин репертуар за двадцать пять лет. Прекрасные песни про неземную любовь, заканчивающуюся обычно чьей-нибудь смертью.

У моего жизнелюбивого и позитивного отца почти вся лирика составляла жуткие сопли, которые, впрочем, многим были по душе.

В том числе и мне.

Закончили мы только в семь утра.

Батя успокоился, бездна отчаяния захлопнула пасть, и мы снова были счастливы. Не удивлюсь,