Дотянуться до легенды - lanpirot

— Ой, батюшки… — прошептал он, и перекрестился. — А где же… — прошептал он, и голос его основательно дрогнул. — А где же раны-то твои, сынок?

— Какие раны? — нахмурился я.

— Да все, какие были! — всплеснул руками дед, и голос его опять сорвался на сип. — Я тебя, соколик, когда раздевал-то — на тебе места живого не было! В клочья тебя осколками посекло. Дырьев, что в том решете…

Я провел руками по скользкому от размокшей крови телу - ни раны, ни даже царапины не нашел. Даже в боку, где, по словам деда, «дырка была, ладонью не закрыть».

— Ой, батюшки святы… — снова прошептал дед Трофим, и теперь в его голосе плескался такой восторг, что и не передать. — Чудо Господне в тебе явлено! Нам на защиту, супостату на погибель! Я своими глазами раны видел! — произнёс он, вновь тыча в меня пальцем. — Я свои персты в них вкладывал, когда тебя обмывал! - Дед осел на полок и, кое-как пристроив свою хромую ногу, снова начал истово креститься. — Чудо… — шептал он, и по его лицу текли слёзы. — Чудо, явлено… Чудо Господне… Не только воскрес, как Христос, но ещё и раны исцелил…

— Тихо, отец, не мороси! – прикрикнул я на старика, услышав, что кто-то приближается к бане. В мутное окошко ничего видно не было. – Вдруг фрицы идут проверить?

Так и вышло – едва я растянулся и замер на полке, размазав кровавые сгустки по телу, дверь бани распахнулась, и раздавшийся недовольный голос бросил по-немецки:

— Wie lange brauchst du noch, du alter Sack? (Как долго еще будешь возиться, старый пердун?)

[1]«Heldengrab» (могила героя) - в немецкой военной традиции это особое, официально признанное почетное захоронение воина, павшего в бою.

Глава 3

Старик, пока немец замешкался в дверях, схватил дрожащими руками с пола кучу одежды, которую не так давно стащил с мертвеца – драную гимнастёрку, чёрную от запёкшейся крови, портки, исподнее – в общем всё, кроме сапог. Затем он метнулся ко мне, и я ахнуть не успел, как он закрыл мою грудь и голову мокрой и тяжёлой тканью.

Дырявая гимнастёрка, пахнущая кислым потом, пороховой гарью и свежей кровью, шлёпнулась мне на лицо, практически перекрыв весь обзор.

— Лежи, сынок, не шевелись! — прошипел дед, тряся портками у моих ног, словно только что их стянул.

Потом он обернулся к двери — и притворно замер, будто обомлел, уставившись на фрица, замершего на пороге, испуганным взглядом. Переигрывает, старый черт, показалось мне. Как бы