Сто жизней Сузуки Хаято 2 - Сора Наумова

– Почему молчишь? – продолжал допытываться Хаято. Его спокойно вытянутые вдоль тела руки напряглись, проступил рельеф натруженных ежедневными тренировками мышц. – Так сложно ответить честно?

«Да», – в мыслях признался Ишинори, а вслух произнес:

– Я просто не знаю ответа, – почти не покривил он душой. – Но Хаято… Это страшные люди. Я не хотел, чтобы вы с учителем когда-либо узнали об их существовании.

– Что за чушь ты несешь, а?! – сорвался Хаято. Его голос стал похож на ворчание хищника. – Мы для тебя настолько чужие, что даже в свои проблемы нас посвящать не желаешь?

– Не в этом дело, – стушевался Ишинори. – Ты меня хоть слышишь? Это знание опасно.

– Опаснее демона из Ёми? Я его, если ты видел, уложил своей новой техникой.

Ишинори не мог не улыбнуться, глядя на Хаято. Наверное, он жаждал похвалы, ведь его упрямство окупилось, и удар с применением ки был действительно и сильным, и красивым.

– Возможно, – ответил он тихо. – Много времени прошло.

Хаято резко подался вперед и опустился на одно колено. Его лицо оказалось точно напротив: ни отвернуться, ни спрятаться.

– Тогда тем более. Не желаешь пока говорить, не говори. Но не думай, что удастся, как в детстве, отделаться жалостливой мордашкой. Я должен знать все, если хочу… если я хочу…

Он замолк, и Ишинори воспользовался паузой.

– Ты обещал верить мне, и я не смею больше просить тебя держать обещание. Когда мы дождемся учителя, я уйду.

– Как? – опешил Хаято. – Куда уйдешь?

– Этого я тоже пока не знаю. В Ямато полно дорог, по которым можно странствовать, а чем заработать себе на горстку риса, я найду.

Едва Ишинори договорил, Хаято схватил его за плечи и тряхнул с такой силой, что зубы клацнули друг о друга.

– Не смей так больше говорить! – рыкнул он. – Понял? Если вздумаешь бросить нас… меня, то лучше начинай молиться всем богам, потому что я тебя все равно найду, и мало не покажется.

И столько праведной ярости было в голосе, в блеске глаз, в напряженной шее, что впору залюбоваться. Ишинори положил ладони на его предплечья и мягко, но настойчиво отстранил от себя.

– Если ты так говоришь, хорошо. Не уйду.

Разумеется, если придется, Ишинори нарушит слово – не привыкать. Просто эта сцена напомнила детство, окунула в прошлое, и в груди тонко заныло что-то забытое и оттого тревожное. На Хаято он больше не смотрел, а вот его взгляд продолжал ощущать горячей тяжестью. Хаято всегда был упрямцем, только на каждое упрямство найдется своя хитрость.

«Подлость, – подсказала совесть. – Трусость». И пусть так. Главное, чтобы дорогие люди не пострадали.

– Лучше скажи наконец, где учитель? – перевел он тему. – Зачем он понадобился местным? Разве в таком большом городе нет своего оммёдзи?

Хаято сел там же, подогнув под себя ногу. Он тоже был вынужден сменить наряд после битвы с демоницей, и кимоно оттенка опавших листьев, рыже-коричневое, с рисунком из мелких цветков широколистника, очень шло его густым волосам с удивительным красноватым отливом и смуглой коже. Из-под ворота выглядывали края сине-зеленого нижнего платья. Ишинори смотрел, ловя себя на мысли, что видит друга будто впервые после долгой разлуки. Так изменился… Возмужал… Откуда в нем эта сила, это ощущение спокойной надежности? Ишинори моргнул и заставил себя отвернуться.

– Может, и есть, – меж тем ответил Хаято на последний вопрос. – Но этому подавай самого хорошего. И откуда узнал, что Куматани-сэнсэй в городе? Знаешь, – он усмехнулся, – иногда мне начинало казаться, будто учитель все про себя придумал, ну, что он крутой оммёдзи из столицы. Но вот когда перед ним так рассыпаются в лести, начинаю снова верить.

Слово за слово, Ишинори узнал-таки, что накануне приходил богатый торговец из местных, слезно просил снять проклятие с единственной дочери. Проявлялось оно в том, что бедняжка, едва только касалась воды, делалась лицом как уродливая рыбина. А возраст у нее самый подходящий для замужества, и напасть эта будто нарочно подобрала время, чтобы распугать женихов.

– Папаша боится, что слухи разойдутся, и тогда дочку его никто в свой дом не возьмет. Если не врет, то девчонку и правда жалко, так и помрет от жажды.

– Далеко дом этого торговца?

– Хм… – Хаято задумчиво поворошил волосы на затылке. – Я не спросил.

– А имя его хоть спросил?

– Вроде Дзиннан или Дзаннин. Да, кажется, Дзаннин.

Ишинори потянулся, проверил, как отзывается сначала тело, а следом и ки, после чего решительно поднялся на ноги.

– Тогда займемся бедой этих рыбаков с их крабами, а потом разыщем торговца Дзаннина и узнаем, не нужна ли учителю помощь. А пока мне надо сходить кое-куда.

– Куда? – разумеется, спросил Хаято.

– Для начала на рынок.

Хаято нутром чуял: с Ишинори что-то не так. Нет, он по-прежнему не ощущал духовной связи, однако тут и невооруженным глазом заметно, как нервно он себя ведет. Эта ниндзя ему что-то сказала? Сделала? Хаято терялся в догадках, но куда страшнее было понимать, как сильно ошибался все это время. Не год, не два, не всю жизнь – а, возможно, много-много жизней подряд. Так, как Хаято, наверное, не облажался ни один человек в мире.

Невиновен. Пока Ишинори лежал в забытьи, Хаято постоянно прокручивал в мыслях это слово. Он невиновен. Стоило признаться себе, что Хаято всегда это чувствовал, просто разум застилала пелена тупой ярости, накопленной за века. Наверняка так оно и было, и Хаято нес эту ярость, эту ненависть, как знамя, неспособный увидеть истину.

Ишинори невиновен.

Он может быть невиновен.

Обтирая его лицо, шею и руки влажным полотенцем, Хаято видел перед собой не убийцу, а жертву. Кто-то преследовал его, мог найти и подставить. Эта догадка и приносила ни с чем не сравнимое облегчение, и стягивала сердце тугой петлей вины и сожаления. Пусть Хаято пока вспомнил не все свои перерождения (он и поверил-то в них окончательно только после разговора с Котаро и взгляда на ущелье с высоты), уже представлял, сколько зла причинил Ишинори. И получается… ни за что? Их семья погибла не от его рук, и деревня сгинула в огне не по его желанию. Так, что ли?

И тогда голова начинала невыносимо болеть, будто в виски и затылок забивали раскаленные гвозди. Усмиренная злость пыталась воскреснуть, голос внутри велел одуматься, завершить бесконечную погоню, сжав беззащитное горло или прижав ладонь к блестящему от пота лицу спящего. И самое жуткое: Хаято почти видел, как делает это, и поспешно покидал рёкан, чтобы побродить по чужому городу. Поэтому просьбу отвести на рынок исполнил с легкостью.