Шестой разряд 2: 90-е - Андрей Вершинин

Рита обняла сына за двоих — долго, и Андрей терпел, и было видно, что не только терпит, но и сам рад. Потом сели ужинать, и Рита расспрашивала про семью, про еду, про то, тепло ли было, и Андрей отвечал, и постепенно разговор стал настоящим.

— Как там? — спросил наконец Краснов. — По-настоящему.

Андрей подумал. Он всегда думал, прежде чем ответить на серьёзный вопрос, — этому Краснов его не учил, это было своё.

— Хорошо, — сказал Андрей. — И странно. — Он помолчал. — Там всё работает. Понимаешь? Не геройски, не напоказ. Просто работает. Автобус приходит, когда написано. В магазине есть всё. На заводе, куда нас водили, чисто, и никто не суетится, и при этом делают втрое больше нашего. Я смотрел и думал: почему у нас не так?

— И что надумал?

— Не знаю пока. — Андрей честно пожал плечами. — Сначала думал — потому что они богаче. Потом понял, что не только. Они богаче, потому что у них так работает. А работает так, потому что… — он замялся, — … потому что каждый делает свою деталь правильно, и можно на это положиться. У нас все стараются, но положиться нельзя. Я не знаю, как это назвать.

— Это называется система, — сказал Краснов тихо. — Когда не нужно проверять каждого, потому что система проверяет сама.

— Да. — Андрей посмотрел на отца. — Вот это. У них есть, у нас нет. И ты на заводе как раз это и строишь, я понял. Я раньше не понимал, чем ты занимаешься. Думал — ну, директор, командует. А ты систему строишь, чтобы можно было положиться. Да?

Краснов молчал. Рита перестала убирать со стола, стояла с тарелкой в руках.

— Да, — сказал Краснов. — Это я и строю.

— Это трудно?

— Очень.

— Дольше, чем построить с нуля?

— Гораздо. — Краснов чуть улыбнулся. — С нуля строят на пустом месте. А я строю на том, что уже есть, и нельзя остановить, и нельзя сломать, чтобы переделать. Меняешь на ходу, не останавливая. Как ремонтировать двигатель, пока он работает.

Андрей кивнул — медленно, переваривая.

— Я к этому, наверное, и приду, — сказал он. — К инженерии. Не знаю где. Может, тут. Может, там.

— Может, там, — согласился Краснов спокойно. — Это нормально.

— Ты не против?

— Я говорил.

— Помню. — Андрей помолчал, потом сказал, отдельно, как будто только сейчас вспомнил, хотя ясно было, что приберёг напоследок: — Я был у Хауса.

Рита поставила тарелку.

— Он меня принял, — продолжал Андрей. — Я нашёл по адресу, который ты дал. Думал, неудобно, чужой старик. А он провёл меня по заводу. Целый день. По Porsche, по конструкторскому. Показывал, объяснял. Я половину не понял, но половину понял, и это было… — Андрей подбирал слово, — … это было лучшее, что там было. Лучше всего.

— Я знаю, — сказал Краснов. — Он написал мне.

— Что написал?

Краснов посмотрел на сына.

— Что ты задавал правильные вопросы.

Андрей замер.

— Это… — он не сразу нашёлся. — Это он так сказал? Прямо так?

— Прямо так. На немецком, но смысл такой.

— Это комплимент?

— От Хауса, — сказал Краснов, — это больше, чем комплимент. Хаус не раздаёт похвал. За десять лет он мне их сказал, может, три. Если он написал, что ты задавал правильные вопросы, — значит, ты задавал правильные вопросы. Он не говорит из вежливости.

Андрей сидел тихо. Краснов видел, что сыну это важно — важнее, чем тот покажет, — и не стал смотреть прямо, дал ему время.

— Он странный, — сказал Андрей наконец. — Хаус. Сухой, как ты. Но когда он что-то объясняет про железо — у него глаза другие. Как будто железо для него живое.

— Для него живое, — сказал Краснов. — Для меня тоже. Это профессия такая.

— Я, кажется, тоже так начинаю.

— Знаю, — сказал Краснов. — Видел по твоим вопросам про станки зимой. Ты их не из вежливости задавал.

Андрей улыбнулся — пойманный.

Потом они ещё сидели, и Рита наконец села тоже, и разговор пошёл легче, про мелочи, про немецкую еду, про то, как Андрей объяснялся первый месяц на пальцах. И в какой-то момент Краснов поймал себя на том, что смотрит на сына и не знает, что будет дальше, — и это было единственное, чего он не знал во всей своей второй жизни. Завод он знал. Девяностые он знал. Ряжских, дефолт, что будет с заводом и со страной — знал в общих чертах. А вот сидящего напротив сына, который только что вернулся из Штутгарта другим, — не знал. Куда тот пойдёт, где осядет, кем станет.

И это незнание было хорошим. Едва ли не лучшим, что у него было.

— Спать, — сказала Рита наконец. — Поздно. Завтра доскажешь.

Андрей встал, пожелал спокойной ночи, ушёл к себе. Краснов слышал, как сын ходит по своей комнате — раскладывает вещи, обживается обратно. Знакомый звук, по которому Краснов скучал три месяца, не признаваясь себе, что скучает.

— Он вырос, — сказала Рита тихо.

— На три месяца.

— На больше, чем три месяца. — Она смотрела в сторону его комнаты. — Витя, он уедет. Когда-нибудь. Совсем.

— Уедет, — сказал Краснов. — Когда-нибудь.

— И ты правда не против?

Краснов подумал.

— Я против того, чтобы он не жил свою жизнь, — сказал он. — А куда эта жизнь его приведёт — это уже не моё дело. Моё дело было дать ему выбор. Я дал.

Рита кивнула. Они посидели ещё немного в тишине, в которой за стеной обживался вернувшийся сын, и эта тишина была хорошая, полная.

Потом погасили свет.

Глава 6

Петухов пришёл с таблицей в конце февраля.

Не с одной — с несколькими, скреплёнными в верхнем углу скрепкой, исписанными карандашом по полям. Это была его привычка: не стирать, а добавлять, так что края листов были серые от плотной карандашной работы.

— Первое собрание акционеров — апрель, — сказал он. — По уставу обязаны провести не позже четырнадцатого. — Он открыл верхний лист. — Вот расклад. У нас сейчас пятьдесят один и три. У Ряжских через «Инвест-Капитал» и ещё три