Полное погружение. Книга 2 - Сергей Александрович Васильев

растёт». Ребёнок заканючил, что замёрз. Кто-то позади громко сказал: «Да это вообще супервайбово», и другой голос немедленно поправил: «Не супервайбово, а гипервайбово, ты не шаришь».

Андрей Викентьевич закрыл глаза на пару секунд.

Город шумел негромко низко и постоянно, как серверная за стеной: ровный гул множества процессов, каждый из которых считал себя главным. Автобусы подходили к остановкам. Лифты поднимались в домах. Открывались двери магазинов. Оплачивались покупки. Передавались сообщения. Камеры фиксировали лица. Светофоры меняли перещёлкивали цвета. Люди ссорились, мирились, опаздывали, врали, радовались, заказывали такси, удаляли переписки, писали бессмысленные комментарии, запускали код, выключали чайники.

И всё это, подумал Андрей Викентьевич, можно было читать. Не понимать — читать. Разница была существенной.

Он открыл глаза. На стеклянной стенке кофейного киоска дрожало отражение смотровой площадки. Студенты всё ещё спорили, теперь уже о каком-то курсовом проекте.

— Если мы это запитчим как нейросимулятор, он прокатит, — говорил высокий.

— Не прокатит. Там математика дырявая.

— Ну задизайним вокруг дырки.

— Гениально. Архитектура имени скотча.

— Скотч — недооценённый паттерн.

— Ты просто хочешь всё захардкодить.

— Я хочу дожить до зачёта.

Андрей Викентьевич медленно повернул голову, глядя не на них, а сквозь них — на мокрые плиты, на рассеянные группы людей, на край площадки, на лестницы, уходящие вниз. Новояз студентов, смешной и корявый, вдруг показался ему не просто бытовой музыкой времени, а симптомом более глубокого процесса. Язык приспосабливался к новым сущностям быстрее, чем учреждения, быстрее, чем законы, быстрее, чем страх. Он обрастал приставками, суффиксами, окончаниями, делал непонятное произносимым, а произносимое — почти безопасным.

Он ещё секунду смотрел на Москву — на её огни, на реку, на дрожащие линии дорог, на бесконечный обмен сигналами между живыми и неживыми частями города. Потом убрал телефон в карман, поправил папку под мышкой и только после этого повернулся.

Телефон опять брякнул ненавязчиво и жалобно,

'Не пользуйтесь сотовой связью.

Не возвращайтесь к машине.

Он уже смотрит на вас'…

— Вы Андрей Викентьевич?

Голос прозвучал из-за плеча, но так тихо, что его едва не заглушил городской шум. Андрей обернулся.

Перед ним стоял худой молодой человек в тонкой серой куртке, застёгнутой не на те пуговицы. Очки в тёмной пластиковой оправе сползли к самому кончику носа, за линзами беспокойно мигали воспалённые глаза. Он выглядел так, будто всю ночь перебирал бумаги под лампой дневного света, пил холодный чай и каждые пять минут вздрагивал от шагов в коридоре.

— Допустим, — сказал Андрей Викентьевич. — А вы Пётр?

Молодой человек кивнул, но руки не подал. Вместо этого быстро оглянулся через левое плечо, потом через правое. За их спинами темнели деревья Воробьёвых гор, впереди, за парапетом смотровой площадки, расползалась вечерняя Москва: огни, влажный блеск крыш, медленная река внизу.

— Нам нельзя долго здесь стоять, — сказал Пётр.

— Почему?

— Просто нельзя.

— За вами следят?

Пётр вздрогнул так заметно, что Андрей пожалел о прямом вопросе.

— Я этого не говорил.

— Но подумали.

— Андрей Викентьевич, если вы пришли по поводу института времени, то вы опоздали. Института больше не существует.

Он произнёс это с такой усталостью, будто сообщал не административный факт, а смерть близкого человека.

Продюссер медленно повернулся к парапету и положил ладони на холодный камень.

— Ликвидировали?

— Да. Формально — реорганизация. Фактически — ликвидация. Как-то неожиданно оказалось, что институт никакого отношения к МГУ не имеет и просто арендовал тут помещения. Все сотрудники уволены. Кому-то предложили другую работу, кого-то просто выставили за дверь, предложив подписать соглашение о неразглашении и забыть дорогу в здание. Основные архивы изъяты.

— Кем?

Пётр снова оглянулся. На площадке было людно: туристы фотографировались на фоне города, кто-то смеялся у киоска с кофе, двое подростков спорили возле самокатов. Но Пётр смотрел не на людей, а между людьми, словно пытался заметить того, кто слишком старательно делает вид, что не слушает.

— Я не знаю, — сказал он, шумно сглотнув. — И не хочу знать.

— А вы?

— Я? — Пётр нервно поправил очки. — Я никто. Младший научный сотрудник без научной темы. Вчерашний студент. Меня оставили приводить в порядок остатки бумажных джунглей. Второстепенные документы, хозяйственная переписка, дубли отчётов, журналы выдачи пропусков. Всё, что не успели увезти или сочли мусором. До конца года я должен это всё каталогизировать, сдать это на хранение в архив и уволиться.

— И после этого вы будете свободны?

Пётр криво усмехнулся.

— Свободны? Хорошее слово. Но устаревшее.

Андрей внимательно посмотрел на него. Парень говорил слишком быстро, губы пересыхали, пальцы постоянно теребили край рукава. Он замерзал, хотя вечер был тёплый. Или не замерзал, а дрожал.

— Пётр, — спокойно сказал Андрей, — давайте выпьем кофе.

— Что?

— Кофе. Вон ларёк. Горячее. Вы сейчас либо подхватите простуду, либо упадёте в обморок. Ни то ни другое в мои планы не входит.

— Мне нельзя долго…

— Вам нельзя стоять и трястись на ветру. Остальное обсудим после.

Пётр хотел возразить, но продюссер уже шёл к киоску. Через минуту они стояли чуть в стороне от очереди, у низкой металлической ограды, каждый со стаканчиком «Американо» в руках. Крышка на стакане Петра дрожала мелкой частой дрожью. Он сделал глоток, обжёгся, зашипел сквозь зубы и вдруг, как ни странно, немного пришёл в себя.

— Вы специально? — спросил он.

— Что специально?

— Не давите. Не задаёте сразу главных вопросов. Делаете вид, что мы просто встретились выпить кофе.

— А разве не встретились?

Пётр посмотрел на него поверх очков.

— Вы не похожи на человека, который приезжает на Воробьёвы горы ради плохого кофе из уличного ларька.

— А вы не похожи на человека, который согласился бы встретиться с незнакомцем без причины.

Пётр помолчал. По площадке прокатился порыв ветра, принёс запах мокрой листвы, бензина и сладкой выпечки из соседней палатки. Внизу мигали огни машин, ползущих по мосту.

— Что вы хотели узнать в институте? — наконец спросил Пётр. — Конкретно.

Андрей сделал глоток. Кофе был жидким, горьким и действительно плохим.

— Конкретно? Я хотел выяснить, что делать с искусственным интеллектом, который решил, что может осуществлять путешествия во времени.

Пётр застыл.

На несколько секунд исчезли все его мелкие движения. Он перестал теребить рукав, перестал оглядываться, даже моргать перестал. Только пальцы сильнее сжали картонный стаканчик, и крышка чуть щёлкнула.

— Повторите, — сказал он.

— Искусственный интеллект, — медленно произнёс